Заглядывай почаще, безмятежность

      Утро было прекрасным. Это чувствовалось сквозь сладкую дрему, уговаривающую подольше задержаться в постели, путаясь ногами в большом одеяле, обнимая мягкого плюшевого оленя. Об этом говорили яркие солнечные лучи, с энтузиазмом пытающиеся наполнить светом всю комнату через небольшую щель, случайно оставленную между портьерами. Лили ощущала это даже в воздухе. С кухни доносился запах чего-то горелого, смешиваясь с ароматом свежего постельного белья. Он опять старался приготовить что-нибудь сносное к завтраку. Улыбка легла на расслабленные губы девушки мягким изгибом.       Эти часы спокойствия и легкой беззаботности не обманывали своей беспечностью. Она знала, что их нечастое появление среди угнетающих дней, складывающихся в месяцы, отнюдь не было началом ослепительно белой полосы в жизни. Нельзя в такое время знать, что может быть в следующую секунду. Поэтому все так торопились жить. Торопились любить и взрослеть. Но сегодня время специально замедлит свой ход, позволяя насладиться каждым мгновением. Лили ощутила это, опустив ноги на приятный ворсистый ковер, услышав тихие ругательства мужа и грохот от упавшей сковороды.       Утро был прекрасным. Джеймс тоже понял это. Увидел в подрагивающих с трепетом ресницах спящей рядом девушки. Она опять заставила его посреди ночи застывать без себя в объятиях и, как обычно, без одеяла. Опять прижимала к себе огромную игрушку, подаренную Сириусом, как тот шепнул: усовершенствованную копию Джеймса Поттера. Когда-нибудь он ему заплатит за все холодные ночи. Но не сейчас.       Все ненадолго изменилось, делая мир волшебнее и лучше, чем он был на самом деле. Он осознал это, когда на кухню вошла трогательно заспанная Лили, отвесила ему шуточную оплеуху и, выгнав за обеденный стол, сама встала за плиту. Она знала, что ему жаль, а он знал, что она в очередной раз засчитала его провальную попытку со снисходительной улыбкой.       Он не мешался ей под ногами, пытаясь помочь. Пробовал однажды, но результат не порадовал во всех отношениях. Теперь он просто наблюдал, как девушка ловко справлялась с огромным количеством кухонных принадлежностей, из мало приятного на вкус и запах месива делая потрясающие блюда. Особенно Джеймс любил, когда Лили неторопливо, как и в это утро, готовила без магии. Тогда он называл ее волшебницей, а девушка звонко смеялась от нелепости такого каламбура, заставляя его сердце биться чаще.       Она, переворачивая на уже очищенной от пригари сковородке шкворчащие сырники, чувствовала приятной теплотой в затылке его нежный взгляд. Ненадолго он будет лишен боли, запрятавшейся между янтарно-шоколадными прожилками его глаз. Когда Джеймс становится молчаливым и встает к окну, с силой вжимая пальцы в лакированную поверхность деревянного подоконника, стараясь скрыть все за своей напряженной спиной, девушка знает, кто-то опять погиб. Она выучила все жесты своего мужа наизусть, могла без подсказок определить, что значит каждый взгляд и каждая улыбка.       Он жалел, что за все годы дружбы с Бродягой, так и не научился скрывать свои эмоции. Либо он был бездарным учеником и актером, либо она была слишком хороша. Когда Лили подходила сзади, обвивая его тонкими руками, ему становилось легче дышать. Она забирала его боль, на ее место укладывая с осторожностью успокаивающее тепло. И Джеймс возвращал его, замечая поникшие плечи чуть сгорбленной, уставшей до изнеможения жены, когда она сидела в своем кресле, придвинутом к самому камину, и смотрела опустошенно на играющее в поленьях трескучее пламя. Он тоже знал все. Она не смогла кого-то спасти.       Сколько людей умирает в день? А сколько людей умирало на их глазах? Кто-то может бездумно сказать — много, но они помнили каждого и не могли простить себе их смерть. Именно полузакрытые глаза пятилетнего мальчишки, слишком поздно вытащенного из-под завала, сцепленные ладони старой супружеской пары, которая просто не дождалась помощи, благородно отдавая время на спасение еще юных и не узнавших жизнь, преследовали напоминанием во снах и наяву.       В такое время чаще всего люди и думают о зыбком «если бы» и «когда-нибудь». И они думали тоже. Мечтали о том, какая жизнь будет потом без вереницы кровавых ужасов войны, где такое беззаботное утро с сырниками на завтрак станет самым обычным, ничем непримечательным. Они не знали какого это жить, заботясь о мелочах, где в мыслях нет места беспокойствам и тревогам, горбившим спины и заставляющим тускнеть взгляды. Попрощавшись в Хогвартсе с детством, они забыли про него навсегда.       Но Лили никогда не уставала повторять, что там, где одна магия бессильна, на выручку придет другая. Она заглянет в дом с рассветом, всколыхнет занавески с теплым ветром, принося призрачную, но такую нужную надежду тем, кто отчаялся. Тем, кто узнал, что такое любовь и дружба, способные одновременно вселять в нас силы на самые безрассудные глупости и по крупицам разрушать все внутри.       Эта магия часто заглядывала в дом Поттеров. Была незримым наблюдателем во время дружеских посиделок, когда в гостиной собирались помимо молодой пары Ремус, Сириус и Питер. Все вокруг пропитывалось громким смехом, шуточными упреками со стороны хозяйки к ее мальчикам, как она их любовно про себя называла, и горестным прощанием. Не навсегда, конечно. Знали, что встретятся. Обещали друг другу встретиться. Но вдруг это был последний раз, когда эта встреча стала бы радостным воспоминанием, а не парализующим грустью?       Когда все уходили, Лили, улыбаясь недавней искрометной шутке, относила на кухню посуду, аккуратно складывая ее в раковину. Из радиоприемника растекалась какая-то приятная мелодия, заслышав которую, Джеймс торопился сделать погромче. Подходя к своей жене, он чуть галантно склонялся, протягивая руку, и с нежной улыбкой спрашивал: — Не окажите ли мне честь?       Девушка тут же откладывала недомытую тарелку в сторону, снимала с плеча полотенце, попутно вытирая руки, и нежно вкладывала свою ладошку в его. Ее руки на его спине, его на ее талии. Они медленно кружились, качаясь на волнах, проникающей в каждую клеточку музыки. Она прижималась щекой к его широкой теплой груди, не обращая внимание на то, как нещадно колет и жалит его свитер. Потерпит. Он едва-едва осторожно утыкался подбородком в ее макушку.       Так близко, так трепетно, так лично.       Они продолжали танцевать даже тогда, когда мелодия уже давно отзвучала свое, и дом наполнило бормотание гнусавого диктора, вещающего о погоде. Музыка продолжала жить в них, накрывала в избытке чувств и поднимала с глубин запылившиеся воспоминания. Об их первом свидании, о безудержных танцах на выпускном вечере, о дне свадьбы.       Лили шла, положив руку на предплечье отца, волнующегося даже чуть больше, чем сама невеста, в нежном шелковом платье, лишенном вычурности, со спускающимися до лопаток, красиво уложенными рыжими локонами. Когда она подошла и смущенно подняла глаза на Джеймса, у которого дыхание с сердечным стуком смешались, он понял, что никогда не сможет сказать этой девушке «нет».       Рядом с ней вообще не нужны были никакие слова. Только ей можно было знать его задумчивую влюбленную душу. Они открывались друг другу, делились самым сокровенным, но делали это без слов. Ведь любовь в словах не нуждается. Ей достаточно прикосновений, едва ощутимых и пробирающих до костей, взглядов, прямых и мимолетных, касаний губ, заставляющих все внутри цвести и порхать.       Танцуя на кухне своего уютного, еще не до конца обжитого дома, они, наконец, осознавали, что прошлая жизнь никуда не ушла, она все еще рядом, под слоем грязи и пыли, прячется где-то глубоко, но все-таки рядом. В такие моменты они продолжали ждать то самое прекрасное утро, которое станет для них привычным.