В программе не предусмотрено

      Дома у Гэвина всегда было уютно. Он жил в комфортном, тихом районе — старая многоэтажка среди недостроенных домов, на которые не хватило то ли внимания, то ли средств властей.       Рид не жаловался на длинную дорогу от дома до работы после появления Ричарда в своей жизни.       Андроид скрашивал длительные поездки вполне интересным диалогом и описанием собственных ощущений, которые с каждым разом становились все насыщенные в угоду интеграции.       С наступлением полного напарнического коннекта ничего не поменялось. Девятисотый остался таким же заинтересованным в раскрытии преступлений. Его тяга к анализу происходящего и построению логических цепей была заразительна. Рид это даже поощрял, иногда сгружая на андроида-детектива пару висяков.       Вечером после работы все замирало. Динамика затухала и расцветало что-то новое, иногда неясное Ричарду — спокойное. Оно так странно оседало в области тириумного насоса, то ускоряя, то замедляя его биение. В такие моменты Девятка на мгновение замирал, прислушиваясь к глухому стуку внутри корпуса.       Детектив на него не давил — помогал разбираться в понятиях «хорошо» и «плохо», давая им более человечную оценку на заезженном жизнью опыте.       — Что у тебя с лицом? — с толикой подколки интересуется Гэвин, упираясь локтем в подушку, — это стремно, когда ты не моргаешь.       Скованная молчанием тишина разрушилась. Девятисотый мигнул желтым диодом, обрабатывая атакующую систему информацию, но ответ сложить так и не получилось. Он посмотрел в глаза своего человека, наконец махнув ресницами.       — Снова насос тарабанит внутри? Так давай завтра в ремонтную заскочим? — теплая ладонь ложится на запачканное родинками плечо.       Ричард находит удобный момент, чтобы осторожно пустить свою ладонь под локоть Рида и боязливо обхватить, словно человек был хрустальной фигуркой в неумелых механических руках, которыми сложно прощупать нежность живого.       — Меня можно сдать в ремонт, а тебя? Тебя ведь нельзя починить, Гэвин, — твердо произносит андроид, касаясь белёсого шрама на чужом плече, — я снова испытал страх. В доме Уолтеров, когда на тебя напали.       Рид замолкает, втягивая легкими воздух и шумно выпуская его через нос.       — Страх — это нормально, иногда, — заверить не выходит, потому что Ричард прижался сильнее, боязливей, — живой же остался.       Пренебрежение в собственных словах мгновенно ударило Гэвина по зачерствевшей совести.       Они снова приняли правила игры от тишины, прослушивая сердцебиение друг друга.       — А если ты умрешь? — цвет диода меняется на оранжевый и обратно.       Лишь на мгновение Гэвин ощутил эту липкую панику, завывшую под ребрами. А что если так и будет? Кому отдадут андроида? И сможет ли он функционировать тогда вообще? У того же столько всяких штук в программе — уничтожь самую уязвимую и конец всему.       — Не умру, — отпирается детектив, отдавая должное своему умению непоколебимо вести переговоры. Оно пригодилось здесь, чтобы не выдавать затесавшейся в словах неуверенности.       Андроид жмурится и губы его искривляются в истинной эмоции грусти. Он сдерживает трепыхающееся в груди волнение, смешанное с желанием взвыть и отпустить в этом вое все, что накопилось: уныние, сожаление, гнев, жалость и, наконец, чувство несправедливости.       В программе такое не предусмотрено. Он не должен быть таким.       А каким тогда?       Андроидам запрещено проявлять слабость во избежание замены. Установки девиации не решают вопросы, связанные с людьми наскоро. Они лишь усугубляют проблему эмоциями — такими лишними пару месяцев назад.        Программа как зеркало, на котором нет трещин. А у Ричарда их целая запутанная паутина, слишком хрупкая для того, чтобы растянуть ее и не повредить.       — Ты в этом так уверен, а мне все равно каждый раз страшно, — за коротким и искренним признанием бежит первая слеза.       Никто не видел, чтобы Ричард плакал. Рид знал насколько напарнику бывает больно, если его человек злится и срывается, иногда повышая голос и неся всякую ерунду, больно бьющую по красной стене. Но андроид все равно никому не открывался.       Никому, кроме этого немного неловкого человека.       Красная стена запретов крошилась. Ричард прощал, потому что не умел по-другому. Остаться одному сродне утилизации. Он быстро привязывался и не отрицал этого. Девятисотому всегда было не чуждо внимание к людям и попытка понять их, докопаться до истины, определить мотивы, которые движут ими.        Но люди слишком разные. Нет единого стандарта, с помощью которого по-настоящему можно было бы оценить и понять.       — А я каждый раз говорю тебе, что буду рядом. И каждый раз обещаю, что никуда не уйду, — в такие моменты Рид ощущал себя потерянным: не знал как действовать, где нужно правильно сделать паузу и дать андроиду подумать.       Снова молчание и в этот раз вместо слов — тихий вздох и крепкое объятие. Гэвин запускает ладонь в мягкие волосы, осторожно прижимая голову Ричарда ближе и ближе, не позволяя тому ощущать себя одиноко.       — Я рядом, жестянка. Рядом, — повторяет Рид и чувствует как начинает намокать от чужих слез теплая кожа, как щекотно бегут капли по углублению короткого шрама возле ключицы.       Слезы у Девятки прозрачные, не соленые. Они обычные, как вода, но настоящие. Пусть их зовут имитацией, но Ричард никогда не пользовался ею, чтобы играть какую-то определенную роль.       Рид не слышит чужого плача, ощущая гулкое биение насоса под крепким, защищающим пластиком. Диод андроида статично переливается оранжевым цветом — он не гаснет, привлекая внимание серо-зеленых глаз и пальцы сильнее сжимают, впиваются в волосы цвета темного шоколада.       Это не предусмотрено программой, но Ричард знает, что его человек будет рядом.