Федорино горе

      Черные омуты топят его в самой своей вязкой черни, открывают душу, ядом омазывают слабости, не дают сделать спасательный вздох, словно хотят убить самым тихим образом.       А Романов и не против вовсе, когда эта самая чернь обнимает его и ластится, будто бы сказочно чеширский кот он, со своей хитрой улыбкой, но одновременно такой успокаивающий, словно детской. Хотя и знаешь, что вовсе и не ребенок он, а самый настоящий искуситель или даже демон, дьявол..       Но Романов верит, суще верит, пока медленно травят его душу, забирают его частицы себя по крупинке.       Его расходуют, как сахар, разбаляя горький чай. Сахара не останется - растворится, а чай слаще станет.       Если Александр раньше был хоть немного добрее и нежнее, то сейчас он забрал из него половину Хорошего. Как ведьмы забирают силы из своих любовников, посредством соития удо мужского и лона женского.       Романов сам не понимает как становится таким. Влияние матери, отца, а может и вовсе окружения? Но разум твердит одно: его дьяволенок не лжёт, не предаст, не сделает ему больно.       А он делает, неосознанно, пока их руки вязнут-вязнут-вязнут в черни..       Руки блуждают по телу незаконно рождённого, пока их обладатель думает: что Романов предпримет?       На полу валялись множество осколков, кажется, от тарелок и кружек, возможно, даже фарфоровых, дорогих. Тех, что дарят на праздники семья или дорогие друзья. В них не едят, а оставляют пылится в верхних шкафах хранить память..

Память..

Александр уже давно потерял память.

— Прости. — первым нарушает молчание Федор.       Луна так красиво проходила сквозь белоснежные занавески. Романов не закрыл окна шторами сегодня, не по привычке. Может быть, забыл или отвлёкся на что-то.. Зато понял, что как красиво полнолуние может освещать его бледные руки, на которых выступают синеватые и красные вены, разбросанные листы бумаги на рабочем столе и полу, а так же красивые глаза его "Достоевского". Карие, как авантюрин.. У Романова перелив этого камня, но Его глаза прекраснее. Во много раз, по-мнению Романова. — Их подарила матушка Наталья и отец Михаил. А ты их разбил. — Романов был чересчур спокоен. Может, Федор что-то подмешал ему? — Ты сам виноват. Я думал, что это тебе подарила Орлеанская.. — успокаивающе шепчет Федорушка, прижимаясь ближе к холодному телу. — Дарья.. Помнишь ее? — Нет. Не помню. — Вот и хорошо, что не помнишь. — лукаво улыбается Сенп, которого по случаю называли в шутку Сенпаем. — Давай забудем об этом? Я уберу все, братик.       Обманчиво тёплые руки притягивают к себе, пока тот нежно втягивает в поцелуй, виновато улыбаясь в него.

Романов потерял память. Потерял память по нему.