Asian Koel and Coracias Lilac-breasted

      Клуб «Bead» был одним из лучших в городе. Центр Москвы, красота улиц вокруг, сияющие вывески… Внутри царила уникальная атмосфера, даже можно сказать волшебная. Всё это мешалось с прекрасным персоналом и обстановкой, которой руководили замечательные люди. Стас — главный директор «Bead», именно он создал его, поднять с нуля заведение ему помог Паша — заместитель, Шеминов называл его вторым директором. Последний действительно работал на износ, работал, по ощущениям всех вокруг, за десятерых. Воля мог заменить кого угодно, ему было плевать: уборщик, официант или директор, он вообще относился ко всему с юмором, хотя и вмазать выговор мог каждому, но уж совсем в крайних случаях. Короче обоих в своих кругах уважали, хотя, в семье не без урода, как говорится. На Стаса постоянно валился шквал критики, от которой его защищали его собственные работники. Причина? Псевдо-фанаты данного заведения, которые клянутся в верности, но ничего порой не делают для комфорта персонала, правила не исполняют к примеру. Но не суть…       Бар был ориентирован на широкую публику. Для всех. По чётным дням — чисто мужской, по нечётным — женский. Каждый желающий приходил именно для того, чтобы хоть как-то осуществить свои фантазии, поглазеть или просто выпить. Разношёрстная публика с удовольствием приходила именно в это место, ведь оно было не только притягательным по всем параметрам, но и по действительно адекватной цене. Вип и обыкновенные комнаты, танцоры, хороший алкоголь, помещения для более классического времяпровождения, там всё было похоже на английские посиделки: чай, шахматы, разговоры… Стоимость на то была больше, конечно, но люди соглашались на всё. Качество соответствовало.       Особенно полюбилась людям «золотая тройка». С ними клуб оживал по-особенному. Душевнее становился, атмосфера при них тёплая такая, семейная. Они и были любимчиками директоров, по сути, с самого начала были с ними. Дмитрий Позов — главный бармен, ловкач и фокусник в отношении своего дела, острый на язык, но лучший. Антон Шастун — официант, харизматичный и проницательный, способный и, главное, добряк, каких никто не видывал. Сергей Матвиенко — «главный голос» этого места, тот, от кого у каждого пришедшего в его смену шли мурашки по коже, благодаря своей диковинной внешности и характеру был любимчиком многих дам и не только их, он обожал отвешивать шуточки или комплименты, а вот их пошлость зависела от настроения. Вместе троица — комбо данного клуба, порой в их смены он набивался до такой степени, что места переставало хватать…

***

      В очередную мужскую смену работников вызывают «на ковёр». Дима, Серёжа и Антон лишь удивлённо переговариваются между собой, не понимая, что такое могло произойти, чтобы почти весь коллектив шёл прямиком в офис. Большая часть народа уже собралась, все дожидаются лишь их. Троица извиняется, зайдя в комнату, и усаживается на свободные места. Где-то в дверях появляется Паша, за ним Стас, а следом ещё один мужчина. Незнакомый. Одет с иголочки, в тёмных очках, с лёгкой ухмылкой на лице. — Доброго дня. Мы со Стасом созвали вас всех по причине прихода новенького в круги наших танцоров. Из самой культурной столицы пожаловал, — от этой фразы по залу побежали шепотки, на что улыбка на лице под солнечными очками стала лишь шире и хитрее. — Псевдо или вшивый интеллигент? — со смехом задаётся вопросом Матвиенко, его карие глаза прожигают чужое наглое лицо. Его товарищи тихо ржут совсем рядом, слова, сказанные мужчиной, — чисто в его стиле. — Нет, вовсе нет, просто «в тихом омуте черти водятся»… — отвечает незнакомец. — Так-так, свои разборки оставьте на потом, а ещё лучше за стенами клуба. Серёжа, полегче. Прибыл он из самой студии «N». Дальше сам, надеюсь, представишься? — сетует Шеминов, поглядев на петербуржца. — Мог и изначально. Не совсем точно сказали, я был в многих студиях, пластических театрах и домах, потом меня приняли и в «N», где остался. Теперь же пришёл к вам. Арсений Попов. Приятно, — он снимает очки, сверкнув ярко-аквамариновыми глазами в свете ламп, затем снова надев их, — познакомиться. — Это Серёжа, Дима, Антон, здешние заводилы и главари, к ним подходи по всем вопросам, конкретно по поводу происходящего в рабочей зоне, если чего не поделите, Павел Воля к твоим услугам. Я чаще всего в главном офисе в Москва-сити, так что меня тяжело застать здесь, но всегда отвечу на твои вопросы по телефону. С коллегами танцорами поговоришь гримёрках, они расскажут о «внутреннем котле» клуба. Твой график я переслал по почте, надеюсь, ты получил его. — Да-да. — Ребята, у Арсения установленная программа, мы её уже просмотрели и установили на определённое время. Захарьин, сможешь спеть нужные Попову песню, мы рассматривали тебя… — Да без проблем, парень. Я Антон, приятно познакомиться. Да, тёска Шастуна. Если хочешь, могу взять на себя путешествие по нашему «дому».       Голубоглазый направляет свой взор на певца, изучающе склонив голову на бок, затем улыбается, загораясь как солнце. Только в глубине очей не читается ни единой эмоции. Пусто. Захарьин глядит заворожённо в них, но видит, что новоявленный актёр лишь профессионально показывает радость и заинтересованность, на деле явно этого не испытывая. — С удовольствием. — Что же, остальные, думаю, перезнакомятся с новичком в перерывах и во время работы, — сообщает Воля. — Мне и Стасу пора браться за основную работу, так что можете расходиться. Удачного дня.

***

— Так, ну, а здесь ваша гримёрка. Когда на смену собираешься вступать? — певец оглядывает высокого мужчину, всё ещё не сумев насладиться его диковатостью, как со стороны внешности, так и характера. — Послезавтра. Выступаю в ночное время в основном, может, конечно, Шеминов и Воля рассмотрят и день, но этот вариант мне нравится больше. — Что же, это замечательно. А в каких стилях обычно работаешь? Кстати, можем отрепетировать завтра, а? — Если ты сделаешь песню под себя, то я сымпровизирую и переделаю танец в процессе. Об этом «верхних» я тоже предупредил. Это привычное явление. А стили… Hip-hop, vogue, современные танцы в основном, хотя иногда есть и гимнастические номера с пилоном, если, конечно, тебя это как-то интересует. Здесь я планирую браться за кое-что специфическое, но более удивительное… — Попов даже не смотрит в сторону Антона, зайдя в гримёрку, благо придержав дверь для коллеги. — О, так ты у нас импровизатор? Знакомая тема, мы в чём-то похожи. — Да… Возможно. Ты знаешь, где костюмы хранятся? — деловито задаёт вопрос Арсений. — Ой, это только танцоры знают, у них тогда спросишь. Боятся за них очень. Хер знает, почему?.. — Захарьин оглядывает спину новичка, отмечая, как под облегающими вещами проглядывается стройное, подтянутое, даже в какой-то степени худощавое тело. У мужчины мелькает мысль о том, что на лицо и на тело, на внешность в целом… Попов был подобием божества, изысканной куклой, кажется, это замечают все, только вот в создании этом изумительном почему-то не было видно ничего из души. То ли в глаза не даёт глубоко заглянуть, то ли специально близко с первого раза не подпускает, даже просто на контакт не идёт. — И правильно делают… Я хочу сегодня посмотреть на то, как выступают мои коллеги, заодно и вольюсь в течение жизни данного клуба. Что можешь сказать о своих «сокомандниках»? — Ну, Серёжу, Антона и Диму тут обожают, они заводилы и действующие кореша. Танцоров я особо не знаю, честно, сколько бы тут не работал, они мало интересуются другими и воркуют меж собой, что бабы, что мужики. Из официантов: держись ближе к Лёхи, Саши и Игоря. Они действительно толковые пацаны. Мне Шастун, честно говоря, не особо нравится, хотя Серёга отзывается о нём нейтрально, но всё равно. — А, так ты дружишь с Матвиенко? — заинтересованно спрашивает танцор, обернувшись, наконец полностью сняв очки. Его глаза в свете настольных ламп стали будто темнее, чем были до этого. Теперь там плескаются волны при шторме, а тёмный ободочек вокруг радужки становится обманчиво больше. Голубой сходит на нет, на смену приходит бурлящий синий, словно настоящее море. Он затягивает и заставляет тонуть. — Да, мы с ним вместе начали нашу карьеру, достаточно близкие друзья, но сейчас он несколько отдалился из-за… Ребят. — А что он говорит насчёт Димы? — Неплохой парень. Предупреждаю, он почти на всё реагирует сарказмом, особенно на новое или незнакомое. Изначально врачом быть хотел, но ушёл на бармена, после бакалавра. — А ты? — Мы с Серёгой в политехнический пошли. В общем, тоже не те, кем являемся сейчас. Потом стали вольными певцами. Шастун из аграрного универа, с Воронежа приехал, как и Дима кстати. Может о себе расскажешь немного?       Арсений странно хмыкает, качнув бёдрами и уперевшись ими в косяк проёма между смежными помещениями гримёрки. Он долго молчит, затем качает головой, моргает, зрачки сужаются, когда взгляд переходит чётко на лампы. Ему, видимо, не хочется говорить ничего. Из вежливости Попов улыбается, сужает губы в уточку на секунду — делает актёрское упражнение. — Я актёр. По первому образованию экономист, правда не закончил его. Параллельно мастер спорта по танцам, — кратко и лаконично говорит, фыркает от каких-то своих мыслей. Взгляд его теперь реально изучает Антона, внимательно так, что тот ёжится под хладом очей. — Содержательно… — отшучивается он, невольно нервно хихикнув. — Давай провожу тебя в бар? Или хочешь в вип зону? — Бар. Спасибо.       Коридоры около служебных помещений похожи на обстановку обычных офисных кабинетов. Длинные, пустые, с ламинатом по полу и какими-то однотонными обоями. Холодный цвет освещения подливает масла в огонь. Арсений внутренне содрогается от подобного. Насмотрелся всего этого на практике в институте. Представить себя работающим где-то в банке невозможно, также как и невозможно понять людей, работающих там. А как нервы треплют в подобных местах, о-о-о! Нет уж, спасибо, не надо ему этого «счастья»… Поэтому, чтобы убрать поганые мысли из головы, Попов опускает свои аквамарины в пол, тот гораздо приятнее по сравнению с остальным. Однозначно.       Захарьин в процессе поворота хватает актёра за плечо, так как последний, пялясь себе под ноги, почти врезается в стенку. Тот удивлённо косится на своего нового знакомого, сведя брови к переносице. Недовольный ещё. Антон даже на мгновение смыкает зубы, пару раз проскрежетав ими. — Ты чуть не врезался. — Ага. Спасибо.       Разговор заходит в тупик.

***

— Ничего этот новенький танцор, да? — Шастун сидит перед барной стойкой, наблюдая за Позовым. — Выпендрёжник, — доносится от пришедшего Матвиенко. Дима от подобных слов улыбается, да уж, подобные клички в стиле хвостатого. — Выскочка. Питерский интеллигент. Красавчик. — Опа, Серёг, а тут надо более подробно, — единогласно слышится от обоих воронежских друзей. — Ну типа манерный, ребята, что вы, блядь, как дети малые, а? Свахи пидорские нашлись. Не могу, аж трясти начинает. — О чём переговариваетесь? Я тут привёл вашего подопечного, — Антон машет издалека, ведя Попова за его локоть. Прекрасный неон превратил ангела в демона. В свете красных ламп его глаза будто белые, с узкими малюсенькими зрачками, в полутьме фигура воспринимается такой, какая она есть, — точёной, стройной, изящной, а черты лица в игре теней стали острыми. — Вспомнишь говно, вот и оно… — вздыхает певец, проведя рукой по своему хвосту. — Ой, Антон! Привет, сегодня мало что-то пересекались, — Матвиенко обнимается с другом, взглядом остановившись на Арсении. Их взгляды пересеклись. Буря. Безумие. Бой. Соперничество. За что? За внимание? Нет, просто так. Характеры были похожими друг на друга. — Здравствуй, «Красавчик». — Я вижу, ты уже успел оценить меня, «Кавказец». Ты тоже ничего так. — Фу-фу, я не такой, а вот ты видимо по парням? — спрашивает с ехидством певец. — Нет, — в чужом взгляде темнеет, кажется, что тот замыкается. — Да что ты? Латентный. — Сень, не обращай внимания, он всегда такой язвительный, — проговаривает Шастун. Он солнечный такой, уже принял в их небольшую компанию танцора, его как раз и не хватало, судя по сортировке профессий. Четвёрка видит в глазах Попова нездоровый огонёк, Антон понимает: сказал что-то не то. — Не смей называть меня «Сеней», — доносится со всей пренебрежительностью, которая только возможна. Это сбивает с толку всех. — Прости, что заставил довести меня до сюда. Я передумал, у меня, оказывается, есть дела. До следующей смены, — обращается уже к Захарьину, прощаясь.       Мужчина уходит, оставляя недоумённые лица за своей спиной. Ему противно, возможно потому что не удалось найти с этими ребятами общий язык. Он вовсе не скряга, не чсвшник, нет. Вообще не то. Действия его зависели конкретно от настроения, от фантазий, от происходящего в голове. Он был странным, в понимании обыкновенных людей, для близких — безумным гением. Более точного описания Попова в двух словах просто не существует. О нём можно говорить бесконечно, не повторяясь в фактах. О глазах, о внешности, о теле, о разуме, о фантазии, о речи, о мыслях… Боже, да его приближенные люди никогда бы не смогли в полном объёме описать это нечто, это бомбическое недоразумение, это дьявольское и ангельское одновременно существо. В нём было много минусов, особенно в характере, к примеру критику не воспринимал никакую и на всё вокруг реагировал остро, но без своих минусов, его бы плюсы делали актёра нереальным. По-настоящему несуществующим. Идеальных людей не бывает.       В глазах-аквамаринах снова пусто, а Захарьин ведь смог зажечь маленькую сырую ветку души в них. Казалось бы, сделал невозможное. В момент сей «ссоры» всё потухло. Потемнело. Буря утихла, они стали неживыми будто… Кукольными что ли? Даже краски голубого и синего в них резко растворились, сделав градиент, стерев все границы и чёткие очертания. Троица этого заметить не успела, очки всё скрыли, а вот певец, посвятивший его в тайны подсобных комнат, успел. Внимательный излишне. Захарьин начинает догадываться о том, что вся та борзость и закрытость — следствие чего-то, защитная реакция. Он начинает понимать, что на деле новенький не такой уж и выпендрёжник и пофигист, не так уж ему и безразличны эти подколы Серёжи и других… Теперь хочется лишь раскрыть тайны «Красавчика». — Истеричка, — прыскает Матвиенко, глянув на друга. — Антон, он тебе там мозги не извёл? — Не-а, а ты как обычно сразу с прожарки начал. Дал бы хоть день привыкнуть ему. Твои действия порой походят на шкодливые проделки мальчишки со двора. Такой довольный сразу от своих пакостей, прям светишься. — Пф, ну, слабенький он. Значит, не нравится ему имя «Сеня». Принято. — Да бросьте, почему не «Гусь»? Ты посмотри какой важный: пришёл, закрылся, потрепал всем нервы. Круто, — доносится от Позова, который до этого был больше занят коктейлями. — Он актёр, думаю, это его образ. Антон, ты в порядке, сильно отшили, что в душу запало? — тёска улыбается, прежде чем достаёт стойку микрофона из-за угла. — Да вообще. Пиздец. Меня отшил парень, с которым я знаком от силы пять минут. Хуже только та баба из детства, бр-р-р. Денёк, конечно, не особо удачный, но, думаю, мы ещё потусим с этим танцором, — парень пожимает плечами, идиотски полухмыкает, полусмеётся. — Ой, я вообще сомневаюсь в его таланте танцев и актёрства. Вряд ли нормальный артист будет реагировать на выпады хвостатого, как отреагировал Гусь. Понимаете о чём я? — Дима начищает шейкер салфеткой до блеска, в глазах его искорка озорства и она передаётся остальным. Конечно, можно немного поговорить о том, что само дало о себе темы. Это был первый промах Арсения.

***

      Скорость — не слово Попова, но сегодня, когда день с самого начала был самым первым в «ТОП: Ебанутость людей», было исключением. Машина по ночной трассе едет лихим мустангом, превышая все возможные скоростные ограничения. Очки, уже с жёлтыми линзами, для ночной езды затемняют то, что под ними, а под ними непонимание и отчаяние. Арсений ошибся. Делает это он в последнее время, блядь, слишком часто! Желание быть лучшим, желание быть тем, кто нравится всем, желание быть идеальным… Всё это подводит. Называйте его нарциссом, но это будет ошибкой уже с вашей стороны. У каждого человека есть свои скелеты в шкафу, особенно у творческих личностей, особенно у странных, особенно у Попова. Потому в голове сейчас лишь осуждение самого себя, хотя… Отреагировали бы на него по-другому? Если брать троицу — вряд ли.

о ш и б к а т о т а л ь н а я о ш и б к а

      Автомобиль спешит, летит со скоростью чёртового «Летучего Голландца». А актёр… Он проклинает этот день, проклинает свои желания найти, наконец, то место, где будет по ощущениям, ну… Как дома. Чтобы там душа тепло чувствовала, где примут со всеми заскоками и загонами. Арсений по-банальному устал, по-банальному заебался скакать как сайгак по студиям и постоянно, спустя год-два, уходить. В первые разы было сложно и страшно, потом стало привычно, потом снова стало страшно: вдруг так будет до конца, вдруг он никогда не найдёт своё. В «N» он впервые задержался надолго, но потом вновь внутри где-то ёкнуло: «Не то!», снова ушёл.       Фары освещают тёмные улицы, там ещё даже полночи нет. Далеко до неё, но в Москве сегодня итак было темно — пасмурная погода. «Как в Питере, будто и не уезжал никуда…» — думает Попов, но внутренне его тянет в Северную столицу. Не зря он в детстве, в своём родном Омске, мечтал жить там. Куда тянет — там дОлжно находиться. Порой места своего не находишь, и душа скитается вместе с телом будто призрак, счастье увядает, растворяется в небытиё и всё, пуф, ты овощ, ты труп. Внутри вроде жизнь существует, сердце бьётся, но на деле ты мёртв. Обычно всё заканчивается плачевно, ведь несчастье — повод для многих неприятностей и бед, особенно если накручиваешь себя как йо-йо, или, для современных детей, спиннер. Фобии, болезни, зависимости… Всё плохое становится твоим вечным спутником. Иногда это лечится, иногда нет. Вообще, достаточно найти своё, найти себя, найти нужное, а потом не разочароваться в этом. Ожидания не всегда оправдывают себя. Увы.

— Got me lifted, drifted higher than the ceiling And ooh baby it's the ultimate feeling You've got me lifted feeling so gifted Sugar how you get so fly?

      Доносится достаточно старая песня, танцор её наизусть знает, подпевает сипло, знает, вокал — не его. Динамик увеличивает, ибо на Волоколамском шоссе вообще похуй на эти комендантские часы, ведь там рядом лес и одни машины таких же людей: заёбанных, несчастливых, желающих лучшего. У каждого, ётить, проблемы, никто никогда не будет доволен. Одному девушки не хватает, второму — денег, третьему — спокойствия… Есть ли полностью счастливые люди? Возможно. Но таких мужчина, к сожалению, не встречал. За тридцать лет он видел всякое дерьмо, но именно подобной вещицы — нет.       Ему на смену идти только послезавтра. Сегодня можно пересидеть у друга, он находится в ближайшем Подмосковье. Гораздо ближе, чем Истра, но дальше, чем «Главкино». У него тусовка в разгаре, а ещё алкоголя дохуя, которым можно вдоволь насладить организм, а утром проснуться чуть более радостным, ведь не будешь помнить, что творил ночью, что было вчера. До поры. До времени. И это уже второй промах.

***

— Дим, привет! — Воля улыбается, но судя по тону сейчас могло влететь всем. — Вы с ребятами точно разъяснили всё новичку, у нас давно не было нового персонала, но сейчас пришёл большой поток заявлений на должность. Думаю, вам всем придётся поработать кураторами, помимо вашей официальной работы. Тем, кто лучше всех проследит за первым месяцем работы назначенного человека, сразу же получит хорошую премию. Передашь это всем. Кстати, где Попов? У него выступление через двадцать минут!       Паша оглядывается, увидев и Антонов с Серёжей, они пожимают плечами на аналогичный вопрос и лишь переглядываются меж собой. Думают о том, что переборщили со словами в прошлый раз, но позади заместителя директора раздаётся оклик. Танцор уже готов, как говорится во всеоружии: на лице серебряный грим сверкает всякими неоновыми красками от самого клубного освещения, глаза подведены белым карандашом, выделяют голубой ещё сильнее, но при этом всё смотрится достаточно гармонично, всё лицо украшено кристаллами, они выполняли роль контура и дополнительного грима. Костюм удивляет каждого, нет, он вовсе не какой-то откровенный (а такие почти у каждого здешнего танцовщика), почти что, просто… Необычный. Как и сам актёр. В привычных одеяниях танцоров всегда был хотя бы кроп-топ, чтобы его было возможно быстро снять, у Попова верха нет вообще, от этого естественно каждый смог рассмотреть почти белое аристократичное тело с кучей разбросанных родинок. Воля невольно шепнул: «Звёздное небо прямо…». Не согласиться с этим крайне сложно. Брюки заслуживали отдельного внимания: в районе паха и задницы они были полупрозрачными, точнее цвета кожи, что и привлекало особое внимание, лишь спереди причинное место было задекорировано вышивкой и кристаллами, позади же была ассиметрия данного стиля, то же было и на штанинах, причём сверху они объёмно больше, чем снизу, широкие, якись шаровары, но залакированные, трубы короче, в которых были большие «карманы-обманки», а снизу джоггеры зауженные. Естественно все это тоже было в камушках-кристалликах, как бы выразился шутливо Шастун: «Дорого-богато!». В заключении были массивные белые кроссовки на высокой подошве. Петербуржец слегка трясёт плечами — стряхивает напряжение, затем выдаёт: — Поверьте, Павел, это не так легко надевать. Ручная работа. Прошу прощения за излишние волнения в мою сторону. Я никогда не опаздываю, поверьте. — И сколько же ты отдал за эту красоту? — спрашивает Захарьин, первым отойдя от потрясения. — Бесценок. Я собственноручно пришивал каждый кристалл, так делают многие танцоры. В этом я получал мастера спорта по танцам, так что… — Арсений хочет произнести что-то ещё, но быстро ловит себя на этом, переводя тему. — Я готов к выступлению полностью. Антон, ты подготовился к своему вокальному исполнению?. — Я так понимаю мы вне зоны твоего внимания? — сглатывая комок странных ощущений, произносит Матвиенко уж совсем низким тоном. — Или в прошлый раз тебя сильно задели, Сеня? — О чём ты? А, конечно, вам тоже привет, — Попов улыбается, сияя как самые редкие и невозможные бриллианты, но в океане очей лишь ярость, злость и пару непонятных для хвостатого чувств. — Да ладно, Гусь, мы действительно не знали. Неужели так и будем соперничать?       Дима один из тех, кто всегда старался уладить конфликт у самого его основания. Сарказм сарказмом, шутки шутками, но из всех взятых здесь людей он просто ненавидел эти споры и войны, зарывая их в землю, как только они появлялись. Позов рассудительный. У него семья: жена, дочь и сын. Именно в ней он стал дипломатичным и понимающим человеком. До этого тоже был таким, но не настолько. — Конечно нет, я даже и не думал о таком, — врёт, нагло врёт танцор, взглядом пересекаясь с Серёжей. В карих омутах — огонь, в голубых — моря и океаны, а ещё лёд. Коллектив подмечает, что сея перепалка простыми глазами уже не предвещает ничего хорошего, потому Шастун хватает за плечо Арсения и уводит подальше, за сцену, где старается разговорить артиста. — Классно выглядишь, тебе идёт. — Спасибо. — Под что выступаешь? — говорить Шастун старается ненавязчиво. Танцору льстит то, что этот молодой человек действительно заинтересован в теме. — «Thnks fr th Mmrs», если тебе эта песня о чём-то говорит. Во время ремонта помещения, летом мы уже обговаривали мой переход к вам, мне специально установили атрибуты для концепции моих представлений, сегодня будут полотна. — Воздушная гимнастика? Это супер крутое занятие… Я вообще не гнущийся. — Она самая. Поверь, даже тебя можно растянуть и пустить на канате, стоит только постараться. Жаль только, что с возрастом становится сложнее это делать. Ой, мне пора. Ровно двенадцать! Красивое число…       Танцор ускользает на нужное место, снимает там кроссовки, оставаясь босым, а Антон спешит ретироваться оттуда, лишь бы увидеть выступление новенького. Из интереса. Вот уж подобных личностей здесь никто не видел ранее, это точный факт. Высокий официант сломя голову бежит к напарникам, у стойки уже стоит Захарьин, поправляя микрофон. Воля решает глянуть на выступление новичка, так как он вообще всех новоприбывших так проверяет. Боится, что что-то пойдёт не так. Матвиенко и Позов за барным столиком расположились, внимание всех клиентов обращено на тёмно-освещённую сцену, где буквально через пару секунд открывается занавес. Антон за микрофоном начинает ровно в тот момент, когда Шастун уселся рядом с друзьями.

I'm gonna make it bend and break It sent you to me without wait Say a prayer but let the good times roll In case god doesn't show Let the good times roll Let the good times roll

      Полотна с Арсением подымаются под самый потолок с поразительно быстрой скоростью, по внешним признакам кажется, что актёр не держится вообще, будто висит в воздухе, он совершает быструю раскрутку, останавливаясь и раскрывая глаза. В них столько настоящих эмоций, что можно захлебнуться, просто наблюдая за этим.

And I want these words to make things right But it's for wrongs that make the words come to life Who does he think he is? If that's the worst you got, better put your fingers back to the keys

      Эмоции. На лице чистое и такое невозможно прекрасное раскаяние и нежелание смиряться. Он виснет вверх ногами, постепенно перебираясь в шпагат, затем падает вниз ровно на метра два, чётко носом перед полом. У зрителей невольно сжимается сердце. Падал он также в шпагате, теперь «рыбкой» собираясь в очередную фигуру. Попов — танцор-конструктор, может даже пластелин, его можно сделать любым, он может передать всё, но сей танец будто излишне живой. Захарьин поёт и всё больше убеждается, что данное выступление: песня и танец, — исповедь Арсения Попова. Танцор вновь взбирается под самый натяжной и вдруг выдаёт чарующую улыбку. Она настоящая, но такая тяжёлая и грустная, в ней сокрыты тайны сознания и вся накопившаяся боль в душе.

One night and one more time Thanks for the memories Even though they weren't so great He tastes like you Only sweeter One night, yeah, one more time Thanks for the memories Thanks for the memories See, he tastes like you Only sweeter

      Тело раскачивается, подобно маятнику, выполняя сложнейшие трюки. Там и сальто, и простые хореографические вставки, и просто гимнастика. Артист, складывается ощущение, будто живёт двадцать четыре на семь на своей атрибутике, ему будто не страшно, якобы так и должно быть, мол он вечно может висеть там… Наверху. Никто не представляет, как там внутри кишит и бурлит, как там одновременно сливаются всевозможные сантименты. Сейчас ритм его сердца полностью в руках Захарьина, и если тот изменит темп, то и сердце начнёт импровизировать. Актёр привязан к своему делу красной нитью, и от этого никуда не деться. Никогда. Невозможно это.       Он вдруг сооружает из полотен качели, раскачавшись на них, как на настоящих. Проблема в том, что под ним три метра. Неверное движение, и он полетит вниз. В этот же момент в глазах вдруг загорается голубое пламя.

Been looking forward to the future But my eyesight is going bad And this crystal ball It's always cloudy Except when you look into the past One night stand One night stand One night and one more time Thanks for the memories Even though they weren't so great He tastes like you Only sweeter One night, yeah, one more time Thanks for the memories Thanks for the memories See, he tastes like you Only sweeter

      Почему-то во взгляде этом нет ничего позитивного, лишь нескончаемые агония и боль. Они переливаются синими струйками, сплетаясь вокруг зрачка, в неоне они почти пульсируют, и каждый задаётся вопросом: «Человек ли он?». Человек. Больной наглухо. Больной душевно, морально, физически. Да даже практически… Болен. В аквамарине видится безумие, но оно не отталкивает, а лишь притягивает к себе.       Антон старательно поёт, впервые наверное так вкладываясь. Подводить совершенное не хочется, ведь: «Можно не быть первым, достаточно вторым, чтобы постоянно совершенствовать себя!». В этих словах без воды всё сказано, как о чём-то когда-то пытался сказать Толстой. Захарьин против «Войны и мира» не имел ровным счётом ничего, просто понимать что-то стал уже далеко после школы. Ему уже давно за двадцать, и только недавно дошло.       А на сцене жара, ведь сумасшествие танцора передаётся всем, люди завороженно пытаются как-то подпеть или подтанцевать ему. Арсению не нужно снимать одежды, чтобы очаровать, достаточно быть просто искренним. И теперь всё это похоже на какую-то секту, но каждому абсолютно похуй. Попов обязательно кинет респект Захарьину, голос у него действительно нереальный, сделал полработы. И танцор уже полностью уходит в разнос, теперь препятствий нет. Абсолютно.

They say I only think in the form of crunching numbers In hotel rooms Collecting paycheck lovers Get me out of my mind Get you out of those clothes I'm a letter away From getting you into the mood Whoa One night and one more time Thanks for the memories Even though they weren't so great He tastes like you Only sweeter One night, yeah, one more time Thanks for the memories Thanks for the memories See, he tastes like you Only sweeter One night, one more time One night and one more time Thanks for the memories Even though they weren't so great He tastes like you Only sweeter One night, yeah, one more time One night, one more time Thanks for the memories For the memories Thanks for the memories For the memories See, he tastes like you Only sweeter

      Дальше подобно жизни Арсений то падает, то поднимается, взбираясь ещё выше. И всё это похоже на зацикленный круг. Уроборос. Вот настоящее его проявление. Он совмещает с этим небольшие трюки, но важен именно подъём. Именно этот чёртов подъём. Там, у самого потолка, куда подняться выше уже нельзя, в глазах загорается животное, которое пытается выбраться из угла, в который его загнали, но бежать уже некуда. Там, под самый конец песни, происходит борьба и ровно на последних нотах происходит главное падение. Попов из очередного шпагата летит вниз как-то слишком по-натуральному, от чего, когда он оказывается распластанным на «земле» все решают, что это действительность, но на завершение он вновь хватается за полотно, а из-под закрытых глаз катится одинокая слеза.       Свет гаснет, закрывается занавес, в клубе вновь горит неон. И сказать, что все в шоке — ничего не сказать. Удивительно. Красиво. Шедеврально. Изыскано. Это по-необычному эротично, отличается от обыкновенных танцев, которые преподносят другие, слишком глубоко и трогательно. Слишком живо. Антон Захарьин прав: это выступление — исповедь.       Публика расходится по своим столикам, где уже принимают заказы официанты. Воля с улыбкой оборачивается к своим подопечным, спрашивая: — Ну и как вам наш профессионал? — Заебись, — выдаёт Шастун, он вообще достаточно восприимчивый ко всему. У него там сердце к чертям замерло и ухнуло куда-то вниз, осталось между прочим там же. — Охуеть. — Да, классное выступление, — говорит Позов поглядывая на онемевшего Матвиенко. Тот похоже выпал из реальности. Вот тебе и «выпендрёжник»… — Этот кажется подвис, Паш. Но он тоже оценил. Скорее всего. — Кичка потеряла связь с космосом? Ладно, бывайте, ребята, мне пора работать. А Арсений молодец, действительно, как и обещал… — раздаётся уже у двери к служебным помещениям, потому конец про обещание не был услышан. — Серё-ёж, ты жив? Алло! Не пугай, блядь! — Шастун маячит перед бородатым лицом, следом получив несильный удар по руке. Вывел своими выходками. — Нет, ебать, я сдох и сижу ловлю последние импульсы мозга. Думай головой, тактильный еблан. Конечно жив. И связи не терял никакой. — А что ты так разозлился то, мы были не правы насчёт чувачка. Это надо признать и всё. Согласись же, давно такой феерии не было, а Захарьин как вжился, видел? Это ж охуеть можно. Чудеса, — Позов хлопает Серёжу по плечу, услышав тихий рык. Что он так взъелся на танцора — хер поймёт. Тем не менее тройка встречает аплодисментами Антона, и после они идут поговорить уже с их новой звездой.       Пробраться сквозь толпу восклицающих коллег Попова — танцоров — оказывается нереально, потому они дожидаются опустевшей гримёрки. Тот недоумённо глядит на ребят, вскинув брови, но молчит. Он уже разделся и теперь виден и низ, а там к слову синяков пиздецкая уйма, особенно на бёдрах, таких, знаете, от лент тренировочных и прочих атрибутов. Бинтов рядом не счесть, но в целом всё хорошо и круто. — Классно выступил, — улыбается Шастун, пожирая взглядом объект нового здешнего обсуждения. — Спасибо. Старался, — суховато отвечает артист, обрабатывая мазью все посиневшие участки кожи. Губы у него потрескавшиеся и бледноватые, очи шальные и руки трясутся. Актёр где-то в себе. — Антон. Спасибо за исполнение, ты был бесподобен, один из лучших, с кем я когда-либо выступал. Спасибо, — вдруг опомнившись, произносит Арсений, поднявшись и обняв нового друга. Захарьин удивлён дважды: какой-то слишком открытый новенький сегодня, а тело у него ледяное почему-то, ни разу не уставшее. По комнате вдруг разносится шлейф аромата духов Попова, и этот аромат вновь чарует, он так подходит мужчине. — Да… Не за что. — Надеюсь на дальнейшее сотрудничество.       Он отходит обратно, достав сменную повседневную одежду. Рваные джинсы, причудливая футболка и те самые высокие белые кроссовки. Молодёжно. Более сказать, этот мужчина не тянет на возраст больше двадцати пяти. Может, конечно, чуть больше, года на два… Позже коллеги, конечно, узнают, что артисту уже немного за тридцать. Прилично. Хватает трёх минут, и Арсений стоит готовый, сияющий, кажется, что пару минут назад его не видели в каком-то паническом настроении. Странный. — Слушай, научишь меня танцевать? — спрашивает Шастун, сияя как ребёнок. — Советую начать с классики, Антон. И посетить студии, иногда у людей нет предрасположенности к этому виду спорта, понимаешь о чём я? К тому же, у меня собственные тренировки, настроенные конкретно на меня. Я не особо люблю распаляться ими. Да и ты не привыкший. Может, конечно, как-нибудь и покажу, но точно не сейчас.       Попов думает, как уйти от разговора. Он почти на девяноста процентов уверен, что снова не продержится здесь больше года, а эта тема сойдёт на нет. Возможно потому, что он ревностно относился ко всему своему. Да, он скрытный, неразговорчивый на личные темы, вообще специфический человек, но, если Арсений действительно нравится вам, то терпите, такой он. Меняться не собирается. Явно. — Чудеса творишь, Захарьин сегодня выложился так, как никогда не выкладывался, — улыбаясь, говорит Позов, от чего Антон непонятливо косится на него. — С чего вдруг? Я выступал, как обычно выступаю. Ничего не менял. — Тут я, кстати, соглашусь с Димоном, — вдруг отвечает Матвиенко. — Сегодня ты был нереален. И ты… Тоже. Арсений. — Спасибо. Сергей.       Возможно лёд начал таять. До воды, правда, ещё далеко. — Предлагаю в следующий раз выступить тебе вместе со мной. Как тебе такая идея? Не волнуйся, у Антона тебя не отобью, Захарьин поймёт. Поймёт же?       Ребята шокировано уставились на певца, внимательно рассматривая его серьёзное лицо. Карие глаза стали почти чёрными, и, чёрт, Попов кажется завис на большее количество времени, чем нужно. Серёга ухмыляется, вскинув густые брови. — Ну так, «зависшая красавица»? — Согласен, — чётко произносит он, срываясь на битву взглядов. Огонь и вода со льдом. Тёмный кофейный и глубокий сине-голубой. И между этими двумя виснет нитка напряжения, личной эмпатии и охуенного количества чувств. Такой коктейль получается, что ещё один лишний ингредиент, и всё это превратится в бомбу. Не поздоровится всем. — Тогда увидим… — «Аполлон», ты идёшь? Тебя там мужчина какой-то спрашивает.       Доносится из-за двери щебетом остальных танцоров. Четвёрка глядит на вдруг заулыбавшегося Попова, который вдруг раскрыл свои невидимые крылья и почти в момент собрал сумку. Дима и Антон искренне не понимают, почему смена у артиста такая короткая, а вот Матвиенко странно сощуривается, затем выдаёт свою блистательную улыбку. — Хахаль твой пришёл? — Мой напарник, лучший друг и учитель по танцам, — не собираясь отшучиваться, натягивает ухмылку Попов. У него настроение вдруг становится гораздо лучше, несмотря на ту непрекращающуюся черноту в душе. Её актёр откидывает на задний план. Как всегда.       Он хватает чехол с костюмом и сумку с атрибутами, выбегает из гримёрки, кинув ключи от неё новым знакомым-танцорам. Захарьин, Шастун, Позов и Матвиенко озадачены, хотят увидеть причину, которая заставила Арсения улыбнуться так по-настоящему тепло. Бегут следом, стараясь не привлекать внимания и видят. Более того. Брюнет похоже заметил слежку, но это не мешает ему обняться с близким человеком и за руку подтащить его к коллегам. — Виталик, это часть моего нового коллектива. Два Антона, Дима и Серёжа. — Приятно познакомиться. Антон, прекрасно спел, БАрс сегодня был ещё более великолепным, чем под записанную музыку. Ты, вижу, решил воспользоваться счастливым костюмом… Необычайно красивый в нём, знаешь как подкупить всех, — льётся лесть из уст Виталия. — Брось, просто здесь он подходил гораздо лучше, чем тот, который стоял в выступлении изначально. Долго не размышлял, взял его. — Да ты всегда не думаешь, балбешка, — блоггер улыбается, а затем заискивающе тянет. — Но в том моменте ты опять забыл натянуть носки. — Sorry, sir. Я немного завис в голове. — В твоём стиле, но на конкурсе за это бы сняли нехило так баллов. — Прорвёмся.       Виталий облокачивается на плечо Попова, ибо тот на достаточное количество сантиметров выше. Коллеги артиста молчат, переваривая информацию. Ещё пара минут проходит в тишине, и учитель с учеником собираются уходить, на прощание танцор правда одновременно с Матвиенко бросают лишь одну фразу:

«Встретимся завтра в шесть…».

***

      На следующий день Сергей привычно опаздывает, минут на десять, не так много, но всё же. Актёр уже ждёт его, оперевшись о стену здания «Bead». Матвиенко от злости даже зубами щёлкает: «Снова в очках, Чёрт. Вообразил себя непойми кем, суперзвезда, блядь…». Брюнет приглаживает кичку, ёжится в осенней куртке, в машине тепло, одеваться во что-то более душное не нужно было, а сейчас же, снаружи, разница была действительно ощутима, идёт в сторону ничего не подозревающего Арсения, тот вообще почти голый, в лёгкой курточке, в джинсах с рваными коленками, футболке с глубоким вырезом. «Как ему не холодно?» — проносится в голове певца, прежде чем его рука опускается на плечо коллеги, а тот от неожиданности вскакивает. — Ой! — И тебе привет, Сеня. — Может хватит меня так звать? — Может… Когда рак на горе свистнет, тогда и будет хватит. — Я научу раков свистеть к завтра… — Что? — Матвиенко сдерживает порыв истеричного смеха, такого бреда с таким серьёзным выражением лица он ещё ни разу в своей жизни не слышал. — Что слышал. Не думаю, что это так сложно сделать. Раковины устриц же тоже «пищат», скрипят, если быть точным, но…       Попов не может договорить, так как певец рядом с ним начинает смеяться, заливисто так, что танцор сам не может удержаться от лёгкой улыбки. Хвостатый жмурится, держась за живот, не может успокоиться и только может вышептывать неразборчивые маты. И продолжается это минут десять, пока он же не выдаёт уже растерянному артисту: — Никогда не видел, чтобы человек впаривал такую чушь с таким серьёзным рылом… Блядь… Ты всегда такой странный? — В каком смысле: «Странный»? И это не чушь! В каждой глупости всегда есть доля правды, которая порой большую её часть и составляет! — В прямом, к примеру: несёшь чепухню; очки носишь, даже когда темно; реагируешь забавно… Всё это. — Это не странность. — Странность. — Тогда ты для меня тоже странный. У каждого своё понимание странности… — Сказать тебе честно? Тебя странным посчитал весь коллектив ещё при первом появлении. — Это плохо? — Арсений заметно сгорбился и сник, спрашивая это осторожно, дабы вида не подать, что это как-то сильно интересует его. Третий промах. — Нет. С чего бы. Непривычно, смешно, но неплохо. Не в твоём случае. Хотя ты та ещё истеричка. — Эй! Я не истеричка! И не истерик, предвещая твою следующую шутку. — Пизди больше, первую встречу вспомни нашу. Это ответ на вопрос. — Я предлагаю поехать в… Нашу студию. Только я не за рулём, вечера был бурный, — переводит тему брюнет, сверху вниз посмотрев в чужие тёплые глаза. Там заметно подобрело, с их знакомства по крайней мере точно. — Оу, могу подвезти, только с тебя адрес. — Да без б, могу даже выпивку накинуть. — Во-первых, я за рулём… — Останешься со мной там. Я временно живу у друга, так как своя квартира в Питере. — Во-вторых, я не пью. — Совсем? — Совсем. Забирай свои манатки и бросай на заднее сидение. Давай быстрее. Сразу говорю, танцевать будешь под выбранную мной песню. — Оу, поставить танец за день — интересная задача. Что же, хорошо… — кряхтит тот, уложив вещи и сев спереди. — Что хоть за песня? — Там узнаешь. Уселся? — спрашивает певец, когда оказывается за рулем. — Жопу себе не отморозил, пока стоял? — С чего вдруг такая забота. — Выступление сорвётся, если тебя не будет, мне это надо? — выкручивается Матвиенко, включив подогрев сидений. — Нормально? — Да… Спасибо… — неуверенно улыбается в ответ Попов, не зная, как реагировать на подобный жест коллеги. — Музыка нужна, интеллигент питерский? — Если можно.       Сергей улыбается, включив какой-то иностранный плейлист, предварительно загрузив в навигатор адрес, сказанный танцором. Другой конец Москвы. Вечер. Сейчас час пик, сплошные пробки, особенно в центре. Через Таганку не выехать, как собственно и через любые другие дороги. Большинство людей сейчас едут с работы, капризные подростки просят родителей подвезти их на красочные улицы, та же Таганка кишит магазинами и красивыми видами, для любителей фото просто рай. Это вам необыкновенные районы, где, как и везде, дороги с простецким асфальтом, пятиэтажки, площадки детские обыкновенные, деревьев много, которые ребята любят ногами задевать, когда катаются на качелях. Хотя, к слову, там своя эстетика, которая многим уличным детям по вкусу нравится больше, чем эта индюшачья, напыщенная красота. А вечером… М-м… Тот же рай, но в другом проявлении. Арсений любит всё, Москва от Петербурга отличается своей атмосферой, строением улиц квадратом, видами, но по сути такой же красивый город со своей историей. Попов обожал рассматривать любые места со всех ракурсов, обожал. видеть в них только хорошее. — Споешь мне, пока мы едем, я не успел послушать тебя в прошлый раз, а моё выступление ты увидел, м? — Потом. Не сейчас. Я за рулём, — отмазывается тот, в голове улыбнувшись себе же: «Не так уж и плох этот питерский…».

***

— Проходи, наверх, первая дверь справа. Это помещение мне выделил Вит, чисто для одиночных репетиций и наших совместных. Так что нам никто не помешает, если ты вдруг как-то хотел задать вопрос… — Привет, Барс! — пробегает мимо миловидная девушка — тренер по танцам. На первом этаже здания проходят детские занятия, куда она и спешила. Вот-вот начнутся. — Привет, Вики, снова опаздываешь? — с улыбкой бросает тот в сторону убегающей танцовщицы. — В этот раз вовремя. Абсолютно! — Удачи! — И тебе! — Много вас тут… — Матвиенко с интересом рассматривает фигурку этой самой Виктории, которая совсем скоро скрывается в двери, ведущей к лестнице. Он одинок уже пару лет. Развёлся. Отношения конечно складывались, но только посредственные, короткие. — Конечно. Дом. «N» арендовала здание для своих танцоров. Я по-прежнему нахожусь на их попечении, представляю данную организацию, но уже как самостоятельный, отдельный танцор. Групповые танцы уже давно не практикую, хотя искренне восторгаюсь постановками. Главное, чтобы тренер смог поставить её оригинально и правильно, иначе никакие декорации и костюмы не спасут. — Можешь не объяснять. В школе я тоже занимался танцами. Бальными. Так что я либо по одиночным, либо по парным танцам больше тащусь, чем с групповых. — Да, и что же ты танцевал? — искренне интересуется Арс, снимает свои очки, и Матвиенко видит детский озорной блеск в глазах. — Как-нибудь потом узнаешь. Ох, нихуя… — произносит на выдохе Серёжа, как входит в просторное по параметрам помещение, которое забито атрибутами различных танцевальных стилей. Особенное внимание привлекают те, что принадлежат воздушной гимнастике, а именно: полотна, гамаки, трапеции, кольца, сферы, кубы, где-то в далеке даже виднеется охуительной красоты месяц. Представить себе то, что может вытворять на всём этом Попов, — невозможно. Певец со скрытым восторгом осматривает всё, собирается с силами. — Себе. — Ага, неимоверно интересные вещи, правда? Я принадлежу этому виду спорта. Ещё со времён моего обучения в театральном хотел попасть в один пластический театр, самым распространённым видом «танца» была именно она. Я сделал всё, чтобы попасть туда. — Попал к ним? — Попал. Но потом сам же ушёл. — Кхм. Перейдём к песне. Достаточно интересная по содержанию и музыкальному наполнению группа «Нервы». Если, брать твоё выступление, ты действительно такой лирик, то это будет заебись, ибо я давно ищу того, кто сможет выступить со мной под эту песню. — Да? Что же… Посмотрим.

***

— О, выскочка, здоров! — И тебе привет, карлик, — высокомерно отвечает Арсений, удаляясь в сторону гримёрок. — И вам доброго вечера, ребята. — Что опять не поделили? — устало спрашивает Позов, взбалтывая шейкер. — Как дети малые, ей Богу… — А по мне… Забавно наблюдать за этим, — пожимает плечами Шастун, Захарьин рядом кивает, но затем спрашивает: — Как вы оба выступать будете, коли ненавидите друг друга всеми фибрами души? Не сработались в тот раз? Вы ж своими спорами можете испортить атмосферу не то что вблизи двух столов, но и во всём клубе! — Антон, выступать мы будем. Как? Наша проблема. Не нравится мне этот ебалай и всё! Что привязались, блядь… Где моя стойка, куда её Оксана опять поставила, ну что за дела… — причитать Матвиенко продолжает до тех пор, пока не находит её в тёмном углу помещения с электроникой. Микрофон находится там же. Минус одна проблема. Уже хорошо.       Ребята переглядываются, когда Попов выходит из гримёрки в бело-чёрном костюме, сталкивается плечами с Серёжей, когда оба проходят мимо друг друга, а во взглядах обоих при коротком их пересечении черти пляшут как на Вальпургиеву ночь. Арсений сегодня снова в охуительно-интересном образе. Левая половина — чёрная, правая — белая, всё изрезано, лоскуты свешиваются лохмотьями несколько небрежно и образно, всё это некая складная такая аллегория. И образ придуман конкретно танцором, он сам за процессом создания сего шедевра следил, даже помогал делать его, прилагал руку свою. И хер поймёт: отшельник это или странник? Хотя, где-то в глубинном пересечении оба этих собирательных образа чем-то даже объединены. Одиночеством к примеру.       До выступления тем временем остаётся минут пять, и ни танцора, ни певца уже не видно на горизонте. По своим местам разбрестись успели уже. Позов хмыкает, оглядев пристально барную стойку. Лишь бы не было ничего зазорного: грязи, пылинки, лишней посуды… Да всего. Должна быть идеальная чистота. Он принимает очередной заказ какого-то уже сильно подвыпившего мужчины, посетители наблюдают за волшебством его рук. Бармен-«фокусник», что может быть лучше? Захарьин рядом попивает сделанный им «Секс на пляже». Шастун бегает между столиками со своими коллегами в поте лица. Пока всё спокойно.       Затем свет приглушается, Серёжа начинает петь, а на сцене, когда открывается занавес, образовываются лестницы различных высот из «гамаков».

Desperado…

      Арсений незаметно для посетителей, но абсолютно очевидно для персонала, сглатывает, уставившись на ехидного, по мнению Попова, Сергея. Поменял композицию. На абсолютно противоположную, даже язык, мать его, другой. Это как стекло разбитое в пуанты подсыпать! Успокаивать себя и соображать приходится в долю секунды, ровно в тот же момент отключается и мозг, а сердце падает вниз, разбивается на тысячу отдельных осколков и импульсами распространяются по телу. Матвиенко использует запрещённый приём: на «репетиции» поёт не в полную силу, не на своём тембре и высоте, коверкает всё, даже песню выбирает не под себя, а здесь выдаёт вдруг настоящее, низкое, фантастическое… Дьявольски-гипнотизирующее пение, которое исходит из глубины души.       Позов, Захарьин и Шастун застывают. Проходящий мимо Паша охуевает, внутренне похоронив представление, он то понял всё в тот момент, когда увидел в глубине аквамаринов хорошо спрятанный испуг. Воля опирается о косяк, в голове думая о том, как всыпет «армянину», но в следующий момент происходит невозможное. Танцор прыжком оказывается на самом низком «гамаке», театрально, артистически, технически-правильно по танцам «пробежавшись» по остальным до самого верхнего, самого высокого. Матвиенко мысленно удивляется столь профессиональной реакции, внутренне загоревшись настоящим живым интересом. На их прошлой встрече положительные эмоции к танцору не только зародились, но и пустили ростки, как грёбаный синдром «ханахаки». В связи со своим скверным характером, певец с этим мириться не хотел вовсе. Секунда безмолвия в бите заканчивается, Серёжа вступает в эту битву:

Sitting in a old Monte Carlo A man whose heart is hollow Uh huh, take it easy I’m not tryna go against you Actually, I’m going with you

      Осколки сердца танцора вдруг тянутся фибрами своими к этому нахальному артисту. И в этот раз Сергей сделал коварный ход. Подслушал случайно тогда, что актёр подстроиться сможет всегда. Брюнет знал, что сейчас чужое тело на невидимых нитях связано с ним. «Что же… Покажи, какой ты импровизатор «великий»… Слабо верю в эту херь…» — думает он, а сам поёт. Отвлекаться нельзя. Композиция пиздецки сложная со своими оборотами, особенно потому, что музыка под него замедлена, что от оригинала отличается заметно, тот и на скорости сложен.       Арсений напуган, у любого артиста есть мандраж перед выходом, но сейчас… Он настолько взбудоражен и возбуждён, что в голове среди его бесконечного безумства будто загорается ещё большая ненормальность. Будто Попов ждал этого всё время. Будто сейчас открылась последняя дверца разума, которую он так долго пытался отворить. Аквамарины пересекаются с караковым взором и последняя, но уже красная нить плотно врывается обоим под кожу. Они оба на крючке у друг друга.       Танцор от осознания резкого теряет равновесие, параллельно, по привычке, вникнув в английский текст, понимает смысл. Переводит и падает, цепляясь сгибом коленей спасительного атрибута выступления, зависает на пару секунд. Теперь оба держат зрительный контакт. Пока идёт секундная пауза, Арсений оказывается на полу, далее продолжая контемпом. Его нелюбимым контемпом. Серёжа же так старательно выводит ноты, что кажется теперь играет на коллегу, ровно то же происходит и со стороны питерского.

Gotta get up out of here And you ain’t leaving me behind I know you won't, cause we share common interests You need me, there ain’t no leaving me behind Never, no no, just want out of here, yeah Once we're gone, ain’t no going back

      Артист летит вперёд на останавливаясь на мысках, летит на колени и через мысы вновь поднимается, руками как крыльями медленно размахивает, а затем легким сальто назад цепляется за гамак. Взбирается вверх, постепенно обматывая для крепежа ступни, переходит в шпагат, раскачиваясь как на качелях в нём же. В голове моментально переводится песня, и танцор через их «гляделки» чувствует то, что говорит Серёжа. А говорит он это не кому-то неизвестному, а именно Попову. Именно, блядь, ему! Брюнет отвечает своим танцем, тем, чем может действительно искренно сказать.       Песня нарастает, это не просто соперничество, смысл этого не для широкой публики, да и она ничего не заподозрит, для них это очередная феерия. Смысл этого глубок и поистине интимен, да до такой степени, что любой лишний жест или интонация с обоих сторон могут быть поняты не так, как нужно. Это замечают коллеги, знают ведь, как выступает Матвиенко один, как выступал Арсений с Захарьиным. Это разные вещи получаются, как сравнить горку в песочнице с Эверестом.       Актёр там на высоте неотрывно повторяет то, что вторит ему сердце, что твердит тот, у кого этот орган находится. Сергей ведёт, не оступается и помогает коллеге, подбирает правильные акценты, что хоть чем-то радует обладателя омутов цвета моря и неба. И это просто нереально вкупе с вокалом…

Desperado Sitting in an old Monte Carlo We've both had our hearts broke, uh huh Take it easy I'm not trying to go against you I can be alone wolf with you

      В лёгких что-то трепещет, из груди рвётся, а тело ломит.

— Решил тоже исповедаться, армянин? — неотрывно сквозь взор спрашивает актёр. Он требует ответа. Губы облизывает и сглатывает вставший в горле ком. — Слушай то, что я говорю, переводи, или до тебя туго доходит. Может английского не знаешь? — язвят бурые омуты. — Отвечай на вопрос. — Думаешь, я не понял твоего первого выступления, идиот? — Думаешь, я не пойму того, что ты мне ведаешь своим бархатом сейчас? — У меня теплится надежда… — Зря… — Что же ты творишь?.. С собой, со мной, со всеми… — Тот же вопрос к тебе…

      Фразы, сказанные одними лишь глазами, растворяются в пучине глубинного, пробирающего до самых скрытых и засохших корочек души, пения Серёжи и нереальных танцах Арсения, которые вычерчивали самые реальные картины. Они оба заблудившиеся художники, которые нашли свет и ориентир друг в друге.

Gotta get up out of here And you ain't leaving me behind I know you won't, 'cause we share common interests You need me, there ain't no leaving me behind Never, no, no, both want outta here. yeah Once we're gone, ain't no going back If you want We could be runaways Running from any sight of love Yeah, yeah, there ain't nothing There ain't nothing here for me There ain't nothing here for me anymore I don't wanna be alone

      Арсений уже не слышит ничего вокруг, его ухватил баритон и больше не отпустил. Не отпустит больше никогда. Особенно низкие ноты встречают его дрожью на кончиках пальцев. Он с каждой секундой вылавливает из их общего творения идеи, безумство подсказывает правильные движения. Попов абсолютно не ошибается. Наступает на те духовные точки людей, которые никто до этого не затрагивал.       Матвиенко также «раздевает» людей, оголяет их души, что публика не поймёт до сих пор, что всё это лишь следствие высшего творения — их с танцором «исповеди». Общей. До обоих наконец дошло, что они будут поняты друг другом. Та тёмная внутренняя субстанция, пожирающая нескончаемой ментальной болью каждого по отдельности, вдруг слилась воедино. Стала общей.       Искусство — отражение души, то, что нельзя купить или приобрести. Без вложения себя и своего нутра оно не появится.

If you want We could be runaways Running from any sight of love Yeah, yeah, there ain't nothing There ain't nothing here for me There ain't nothing here for me anymore I don't wanna be alone Dear desperado Yeah, I don't wanna be alone Dear desperado Yeah, I don't wanna be alone If you want We could be runaways Running from any sight of love Yeah, yeah, there ain't nothing There ain't nothing here for me There ain't nothing here for me anymore But I don't wanna be alone

      «Подходит финал, гремят фанфары…» — как сказали бы в театре шутливо коллеги Попова перед окончанием пьесы. То же происходит и сейчас. Мужчина выполняет самые сложные трюки, не щадя себя, не прерывая контакта глаз. Это необходимо. Это его кислород, за который…       Нужно держаться. Сергей понимает это, а внутри между прочим трещит страх за эти арсеньевские выкрутасы. Он, блядь, вздрагивает каждый раз, когда есть хоть намёк на падение. Ноты последние срываются в такой невиданный доселе тембр, что сам певец охуевает.

— Что ты творишь, Попов?! — Что ТЫ творишь, Матвиенко?..

      И в последние моменты время резко останавливается для всех. Оно липкой струёй стекает как во всем известной картиной, тянется как только сделанная карамель на фабрике. Певец и танцор чувствуют запах времени. Только понять, с чем же намешан этот аромат, — невозможно.

But I don't wanna be alone

      Заканчивает брюнет в самом утробном низу, затем успевает выключить микрофон, охая. В темноте, на сцене освещено лишь место, где падшим ангелом висит специально запутанный в свои лоскуты мужчина. Его пронзительные небесные глаза неотрывно смотрят на Сергея.       Дальше аплодисменты, откуда-то взявшиеся цветы, визги и немые шокированные лица коллег. Конечно, такое увидишь, дай Бог, раз в жизни. Потом в гримёрке правда под общий смех (и под общие недомолвки по поводу ситуации между этими двумя) артист бросает в ржущего Матвиенко кроссовок. Ибо нехер песни менять.

***

      С того момента они больше не говорили почти. Перекидывались в основном «любезностями». Правда петербуржец всё-таки более менее влился в коллектив. С Шастуном как братаны коренные общался, с Димой любил подискутировать, с Антоном по душам поговорить.       Ребята правда заметили странность, что с каждым днём их любимый хвостатый напарник всё чаще и чаще выступал с не менее любимым Аполлоном. У Матвиенко были отмазки, типа работа так лучше идёт, если соперничаешь с кем-то, Попов недалеко ушёл от такого же объяснения, либо предпочитал отмалчиваться. На деле всё обстоит так: после того дня «Х» мужчину всё-таки вызвали на ковёр, Паша всыпал ему люлей по самые не балуйся, мол подставляет новенького, почему проблемы коллектива на выступление ложаться, а потом… Похвалил. Обоих. Серёжа уламывал Волю ставить их в пару чаще, что по итогу и произошло. На слова фанатов, которых к слову прибавилось так не хило, и их фантазии брюнет пообещал не реагировать.       Так и получилось: теперь Матвиенко выступает только с актёром, а тот, в свою очередь, только с нахальным артистом. Каждый раз певец не сдерживал слова, подбирая другую композицию, каждый раз он затягивал узду на мужчине сильнее, не понимая, что сам уже затянут по самое не хочу. Арсений старался не пересекаться с Серёгой, списывался лишь в сетях по поводу выступления и всё. Так же поступал и последний. Команда не понимала, как они тогда сработались так, что каждое выступление было круче предыдущего.

О н и и з б е г а л и д р у г д р у г а

***

      После их очередного эпатажного выступления Попов на подвернутой ноге ковыляет в сторону комнаты. Ступня болит адски. Не рассчитал силы и так завернул полотно, что не только перетянул её, но и при трюке вывернул. Такого всеобщего хаоса поддержки и восторга уже не было, коридор был пуст, потому голос, раздавшийся в нём, действительно пугает. — Арсений? Ты в порядке? Я видел, что что-то пошло не так, — из неоткуда появляется солист, тёплым шоколадом глядя на скорчившееся от боли лицо «божества». — Доскакался, придурок… Клади руку на плечо, да, вот так. Пошли.       Актёр молчит, будто воды в рот набрал, неловко правда кивает в знак благодарности. Медленным пёхом, но он оказывается на кресле рядом со своей сумкой, где лежала необходимая мазь. Исцеление конечности проходит в тишине, брюнет продолжает свою молчанку, и это так бесит Серёжу, что он уже в реальности выдаёт рык, привлекая внимание. Арсений следит за тем, как мужчина запирает дверь на ключ, пафосно отбрасывает его в сторону и опирается о холодное дерево, глядя дикими глазами прямо на него: — Ты так и будешь молчать, выскочка? — Ты не спрашивал — я не говорил, — раздаётся в ответ наиграно холодно. В ответ ему злой скрежет зубов. — Какой же ты ебанутый! — шипит Матвиенко, опирается о спинку кресла руками, лицом останавливаясь в нескольких сантиметрах от чужого. — Сколько можно вести себя как ребёнок?! В твоей голове хоть иногда в порядок приходит этот кисель? М?       Артист впервые видит «армянина» таким злым, это застаёт его врасплох. Он широко раскрывает глаза, чуть приоткрыв рот в немой попытке противостоять певцу. — Ты тоже ведёшь себя как ребёнок, я же ничего не говорю! — находится ответ. — В этом то, блядь, и дело! С первого дня косишь под невинную овечку, а сам творишь на сцене чудеса, похлеще восьми известных! У тебя тормозов нет нихера вообще. Мы с тобой уже четыре месяца вертухаями ходим, может хватит?! — Ты первый начал. — А ты в своём поповском стиле отвечаешь? Ебать классно. — Что ты, блядь, привязался ко мне тогда, раз я не подхожу под стандарт твоего приемлемого коллектива?! Нахер все эти испытания и выступления?!       «Для тебя» — лишь одно во взгляде разъярённом, что вдруг и понимает мужчина, опешив. Матвиенко сощуривается, продолжив нависать над лицом этого интеллигента вшивого. Внутри постепенно все эмоции негативные сходят на нет, когда брюнет понимает, что контакт налажен. — На первой встрече ты мне показался обыкновенным ебланом, скрывать не буду. Не представляешь… К нам таких тысячи приходило. Думал, ты не исключение. А затем твоё выступление увидел, а в нём и себя. Как отражение. В тот же день случайно мимо гримёрок проходя услышал разговор ваш с Антохой, что ты импровизировать умеешь. Это подлило ещё больше масла. Совместилось в одном. Чёрт, — Серёжа усаживается напротив, наконец увидев нужные эмоции в чужом лице. — Я так гнался за тем, чтобы понять эту твою странность и внеземной талант… Я погряз… — Я тоже. Я догадывался об этом, некоторые факты тоже узнал случайно… Я потому так быстро на всё и согласился… — Я думал это твой стиль — пробовать всё, что возможно?.. — Частично да, но многие моменты меня могут остановить. Как только я начал «соперничать» с тобой, то границы стёрлись и я… Утоп в тебе… — Утоп в тебе… — почти одновременно выходит из обоих уст, и они переглядываются.       Теперь было понятно, что, по сути своей, они оба два долбанутых человека, больных наглухо. Когда в мире не осталось надежд на то, что они будут счастливы, судьба подкинула им проекции собственных личностей и вывела на друг друга. Вот так сюрприз. Вот так подарок.       Два дурня пару минут молчат, уставившись в омуты каждого из них. Через эти две минуты разносится смех, заливистый у Серёги и прерывисто-надорванный у Попова. — Что же, тогда… Я хочу пригласить тебя на вальс. Арс…       Актёр готов поклясться, что раньше его так не называли, а уж тем более с такой интонацией. Он молча глядит на частицу себя, а певец также смотрит на танцора как на реальную проецию. Арсений согласен.       Попов понимает, в ближайшую вечность отсюда с Матвиенко он никуда не денется. Мужчины наконец нашли своё место, свой дом.

Это первое и главное попадание…