Корусантская рулетка

      Митака, мягко говоря, был не в лучшем состоянии, но постепенно приходил в чувства: болезненно-больнично-белые лампы освежителя обжигали лицо и сетчатку, пол, на котором лейтенант лежал, был ледяным. Митаке было холодно, очень холодно, ещё чуть-чуть и бархатистые губы посинеют, но разум, наоборот, сгорал в назойливости курчавого ярко-красного пламени, языки которого щекотали изнутри череп; крупные клубы дыма, наверное, заволокли всю каюту своим чёрным руном, вылизывая копотью потолок и стены. Митака сжался и почти неслышно всхлипнул, в затылок неприятным морозом дыхнула тревога, парализующая, та что сковывает, гладит спину холодными старушечьими пальцами и оттого принуждает нервно теребить край кожаной перчатки.       Митака не знал, что ему делать. Его учили доверять только избранному и тщательно подобранному кругу людей, но можно ли понять этот совет до первого предательства? Каждый слог приобретает новое значение, когда ты обнажаешь перед кем-то душу, только чтобы по ней наотмашь полоснули осколком стекла. Доверие стоит больше кредитов, чем полностью функционирующий модифицированный дредноут. Научиться доверять заново — сложнее, чем стать капитаном в восемнадцать. И Митака научился. Просто как-то раз переступил через себя и заговорил с коллегой о каком-то пустяке, позже волне успешно сдружился с коллективом. Важное изменение произошло незаметно для остальных, просто по возвращению из одной утомительной миссии сердце странно ёкнуло, как будто уворачиваясь от укола тонкой раскалённой иглой. Лейтенант заметил, как его распрекрасная работоспособность слегка ухудшается по некоторым дням. Заблудший взгляд утягивало от датапада длинными блестящими руками серебристого свечения, сперва доступного только периферическому зрению. Фазма. Если со шлемом, то неприступная, словно сознательно отказавшаяся на время от человечности, если без него, то немного расслабленная, можно даже вчитываться в выражение её лица. Да что говорить, Митака влюбился в неё по уши, как бойкий мальчишка, увлёкшийся девушкой с агитационных плакатов, которой капитан на самом деле и была, уж очень привлекала неискушённый глаз её ослепительная броня.       Лейтенант не мог спокойно вздохнуть от настолько опрометчивой влюблённости, она несказаными словами и неприлично долгими взглядами перекрывала горло, Митака паниковал, задыхался, тонул. Он готов был открыться Фазме, готов был рассказать ей все секреты и тайны, продемонстрировать каждую болевую точку, в каждую ткнуть пальцем для пущего эффекта, но стоит ли так рисковать? Это, пожалуй, был бы шаг в бездну, в горящий дом, но лейтенант не мог более противостоять всепоглощающему желанию сделать это, не думая о последствиях. Если Фазма отвергнет его, то он, наверное, совсем потеряет рассудок и уже никогда не восстановится. Это шанс, Корусантская рулетка, пятьдесят на пятьдесят, и Митака уже заряжает бластер зная, что может бесславно пасть от собственного выстрела в висок.       Нет, это уже переходило все рамки, это было глупо, вышедшее из-под контроля ребячество, селевым потоком смывающее все ошмётки здравого смысла. Митака должен немедленно привести себя в порядок. Что бы подумали сослуживцы, если бы увидели его вот таким: слабым, пожираемым собственными мыслями, страхами и догадками? Лейтенант быстро отклеился от пола и сел, в голове сразу же сильно запульсировало, в ушах зазвенело, а перед глазами замерцали цветастые пёстрые пятна. Митака прижался спиной к стене, до того холодной, что побежали мурашки, безуспешно постарался на чём-нибудь сосредоточиться или успокоить дыхание, чередуя хриплые неглубокие вдохи с медленными и спокойными. Вдох — всё в порядке — выдох.       Дымка вокруг рассеялась, огонь внутри завял, зато неприятная прохлада забралась под самый китель и въелась в кости, в голову ударила набатом боль. Вернулось ощущение времени, которое не принесло ничего кроме стыда за вечер, бесследно потраченный на полу освежителя. — Дофельд! Ты здесь? — из прихожей послышался обеспокоенный голос Фазмы; Митаке стоило бы бояться того, что она сочтёт его слабым, регрессировавшим, но ему было всё равно. Он не чувствовал ни капли стыда, ему, наоборот, хотелось бы содрать с себя одежду, а вслед за ней и кожу, чтобы показать, насколько он может быть разбит. Он мог бы слепо довериться Фазме, несмотря на то, что его сознание, кричало ему, что надо отстраниться, что его обязательно предадут. — Здесь, — Митака отозвался, сомневаясь в том, что капитан вообще его услышит, таким тихим был голос. Говорить было сложнее, когда она находилась рядом, язык не слушался, неповоротливо перекатывался во рту, когда вместо чёткой уверенной речи наружу выбирался только приглушённый лепет.       Фазма. Её имя наверняка должно было значить что-то позитивное, но пока что во всех известных Митаке случаях переводилось как «призрак». Действительно, капитан, даже без доспехов сиявшая, словно мираж, который видишь в бреду, цепляешься за него, думая, что это последний оставшийся клочок реальности, могла не показаться настоящей, осязаемой с первого взгляда; светлые ресницы и брови, как будто покрытые инеем, делали Фазму эфемерной — протянешь руку и это наваждение растает в воздухе, шлейфом оставляя до неприличия много вопросов и безобразно мало ответов. Когда капитан неспешно подошла к Дофельду, всё ещё сидящему на полу, он подумал, что она была совсем как ожившая стальная статуя могущественного древнего божества, (Сцива или Аивела?* Митака пока ещё не уверен), в бою величаво возвышающаяся среди безликих штурмовиков, её жрецов. Даже сейчас от одного взгляда Фазмы хотелось покорно упасть пред ней ниц и пересохшими губами нараспев произнести длинную молитву. Лейтенант не мог не таращиться влажными стеклянными глазами в её лицо, по-суровому красивое, исполненное твёрдостью, но всё равно достаточно женственное, изящное даже. Молчание висело шаровой молнией и единственное, что его нарушало — дыхание Митаки, тряпьём рвущееся из лёгких. — Ты никогда не пропускаешь ужин. Думаю, я была права, когда решила, что что-то случилось, — тихо ворковала Фазма, присаживаясь рядом с Дофельдом и совсем не боясь холодного пола. Она улыбнулась так заботливо, что у Митаки сжалось всё внутри, положила руки ему на плечи, поглаживая их пальцами, не давая спустить с себя взгляд. — Ты ангел, — шумно выдохнул Дофельд, исступлённо произнося единственное, что получилось извлечь из трахеи, которую свело от такой нежности. Потому что ангелы, должно быть, такие: безжалостные, невозможно сильные и превосходные. Два слова отразились от стен и прозвучали более уверенно, чем Митака планировал, хотя его голос осип. Фазма слегка подалась вперёд и успокаивающе провела длинными пальцами между чужих лопаток, когда Митака стиснул её в объятиях, сцепляя руки там, где её шея переходила в позвоночник. Фазма, несмотря на мнимую холодность, излучала мягкость и тепло, её хотелось держать вот так вечно, пока от настоящего не останется лишь прах.       Дофельд стал не просто свидетелем, а ещё и причиной того, что капитан превысила свои полномочия; у неё был доступ ко всем офицерским каютам и к Митаке она вошла без стука, на что по уставу не имела права. Это технически нарушало приватность и не было никаких доказательств того, что чья-либо жизнь была в опасности. Лейтенант немедленно почувствовал себя нужным, понадеялся, что подобное ощущение по отношению к нему, также как и у него к ней, могло беспокойно биться у Фазмы в груди, заглушая сейчас холод, как крики Хакса с мостика заглушают отвлекающие тревожные мысли.       Но все же, это не могло длиться так долго, всё хорошее уходит и Митака аккуратно, боясь сокрушить чужую силу неверным прикосновением, выпустил Фазму. Она осмотрела его, так, как смотрят на нечётко сформулированные приказы, но всё равно в её глазах читалась ласка. — Не хочешь поговорить со мной? — сказала капитан, подскакивая с пола и протягивая Дофельду руку. — Да, — согласился он помявшись, якорем схватился за руку Фазмы, надеясь на то, что она вытянет его из пучины, поднялся с пола, рассчитывая на мнимую поддержку ватных ног. Рано или поздно, этот диалог должен был состояться, это так же естественно, как и смена времён года. — Так в чём проблема? — мягко спросила Фазма, пристально сканируя Митаку.       Это тот самый знак свыше. Лейтенант судорожно глотает воздух, озираясь по сторонам, словно оценивая, кто будет возможным свидетелем его краха; ему видится, как он мокрой ладонью сжимает рукоять бластера, гладит курок трясущимся тонким пальцем, примеряет дуло к виску. У этой жестокой игры есть лишь два исхода: самоуничтожение или облегчённый короткий вдох. Дофельд не медлит, его нервы так напряжены, что норовят отключить за собой сознание. — Ты и есть моя проблема, Фаз.       На лице капитана изумление, удивление, в блёклой складке, появившейся между её бровей даже есть доля шока. Митака фактически нажал на курок, но ещё не понять, снесёт ли ему голову, как будто выстрел может в последний момент обратиться осечкой или сгусток яркой плазмы внезапно вильнёт. — Что...что ты имеешь ввиду? — тихо сказала Фазма, отходя от Митаки на пару шагов. Она боялась ему навредить; Дофельд считал себя достаточно сентиментальным, но дураком он не был и всё понимал. Капитан смотрела на него оторопевшими глазами так, как будто он провернул что-то невозможное, как будто вся вселенная прогнулась под мановением его руки, как будто время и материя подчинились ему, покорно став ему скипетром и державой.       На секунду Митака замер. Нужные слова, тщательно подобранные, красивые, изысканно сшитые в предложения щёлковой нитью, застревали во рту, цепляясь за внутренние стороны щёк, что металлические крючки за жабры рыбы со слюдяной чешуёй, которую рыбаки вытаскивают из холодной воды, ругаясь на чересчур поздние заморозки. Хрящ в горле был схвачен в раскалённые, цвета заката тиски, всепоглощающая треклятая тревога ядом заструилась у Митаки в крови, как серпантин. — У меня... — лейтенант собирается с силами и с кривым сардоническим оскалом идёт в наступление. Он устал прятаться за кулисами, надеяться, что его поймут без слов, делать вид, что он абсолютно всем доволен. Ему нравилась Фазма и он обязан был сказать ей об этом, открыть в груди ящичек и достать оттуда самое сокровенное и ещё пока тёплое. Он не сможет быть продавцом, если постоянно будет прятаться в задних комнатах лавки. Победа или поражение — уже не важно, значение имеют только адреналин и честность. Сейчас или никогда. — Только не волнуйся, — подбодряет Фазма, как будто перед сдачей рапортов, когда Митака не чувствует своего тела и его лицо цветом похоже на униформу гранд-адмирала. — Ты... — Дофельд сжимает зубы так, что у него сводит челюсть, на секунду отвлекается, чтобы понять, лихорадит ли его, убеждается в обратном и возвращается к тому, что он должен сказать, — Ты очень мне нравишься. И я-я не знаю, что мне с собой делать.       Дыхание сбивается, как будто в лицо резко плюнул порыв вьюги. Митаке кажется, что он сейчас отключится от стресса. — Я тебе... Что? — глаза капитана округляются и становятся по размеру как блюдца в столовой. — Нравишься, — нетерпеливо бросает лейтенант. Он сам не понимает, как у него хватает смелости поднять взор. Фазма выглядит на удивление...спокойной. Она всего лишь пытается незаметно размять плечи после того, как с них соскользнул подтаявший айсберг. Капитан издаёт нервный заливистый смешок (как пение птицы, как ручей), потом резко стихает и подходит к Дофельду вплотную, он видит наливающийся краской рубец вокруг её правого глаза — сувенир, доставшийся от беглого штурмовика. Митака навещал Фазму в медблоке почти каждый день, просто заскакивал на минутку-другую, чтобы поглазеть на то, как её тело в бакта-камере мерцало, словно лезвие кинжала, что мог бы резко вонзиться Митаке в рёбра. Он пытался запомнить положение веснушек на её щеках, лбу и плечах, как в детстве запоминал узоры на ковре в своём родном доме, что он покинул много лет назад.       Фазма широко улыбается, кладёт руки Дофельду на затылок, поглаживает его пальцами, и лейтенант, не сдержавшись, мокро целует её в губы. Капитан смеётся сквозь поцелуй и держит лицо Митаки костлявыми ладонями крепко, успокаивающе надавливая пальцами на виски. Она на вкус как ежевика. Лейтенанту надо остановиться, но он просто не способен на это, потому что Фазма начинает отвечать, лижет его рот так, что Дофельд еле сглатывает свой стон. Он так под завязку переполнен ощущениями, что его дымящееся сердце оставляет на его груди проталину, оно готово с треском выскочить, красное, как рубин без огранки; лёгкие Митаки, кажется распухли потому что он хочет сделать глубокий вдох, но не может, просто не может. Что-то под его кожей набухает, как почки, что-то совсем непохожее на страх или неуверенность, оно так готово расцвести.       Фазма отстранилась и всё снова вернулось в реальность. Значит, Дофельд выиграл Корусантскую рулетку, безумная удача и дикая неожиданность, к сожалению, никто не аплодирует, но это не так уж и важно. Фазма сосредоточенно тёрлась неровным кончиком носа о нос Митаки, она, скорее всего была так же пьяна от поцелуя, от неё словно пахло тем вином, символичной кровью врагов, которое она изредка потягивала после победы за общим столом, когда каждый штурмовик и каждый лейтенант мечтал сидеть по её правую руку. Митака не был исключением, но он хотел скорее существовать так. — Ты можешь донести на меня за нарушение субординации, — промурлыкал лейтенант, касаясь лица Фазмы губами. — Я никогда не думала, что моё желание нарушать субординацию взаимно, — ухмыльнулась капитан и потянула Дофельда за руки, вывела его из освежителя.       В каюте было тихо и Митака содрогнулся от мягкой волны внезапного тепла. Фазма стояла под золотистым светом настольной лампы и взъерошивала тёмные волосы Дофельда. Такие простые действия, такие простые ласки. Капитан всегда была одна, сама за себя против всего мира. Митака слышал эту историю, переданную из уст в уста через весь орден, как ветхую былину: сначала Фазма подстроила смерть собственной семьи, чтобы выжить с братом, потом оставила брата и клан, чтобы покинуть жестокий Парнас под крылом Брендола Хакса. Позже Армитаж, замученная душа, приказал убить его. И Фазма убила. Один хладнокровный выстрел, Митаке говорили. — Ты ведь хочешь отношений? — спросил Дофельд. — После поцелуя? Хочу, — она прямолинейна, как её собственное копьё. — Я не буду бременем? Ты никогда ни к кому не привязывалась, верно? — Митака считал, что за такое дерзкое предположение он заслужил пощёчину, но он бы принял её с радостью, ещё и вторую попросил бы. Фазма лишь напряглась и нахмурилась. — Не совсем, — бросила она, явно не желая обсуждать эту тему, но, вероятно, зная, что это необходимо: лёд нужно расколоть болезненным ударом, чтобы река неторопливо двинулась по руслу, — Я предана толька тебе и Армитажу. Он отрицает это, но он мой друг. Ты, — капитан благоговейно вздохнула, — просто человек, которого я люблю. Я говорю, что мои люди — это мои стволы, но ты не сравнишься ни с кем и я буду тебя защищать, несмотря ни на что.       Дофельд бессовестно таял от этих слов, коря себя в том, что он будет потом, после возможного разрыва, жалеть и мучаться, и не спать по ночам, настырно соблюдать бдение в память о своей осечке. — Докажи мне. Докажи мне, Фаз.       Митаке клялись в вечной любви, правда, и не раз. Да, его никто не обещал оберегать, но сейчас ему просто нужно было хоть что-то, что заставило бы его поверить в сказанные ему слова. Фазма подняла его подбородок, её взгляда было не избежать. — Если бы ты был, как ты выражаешься, «бременем», то я бы не пришла. Я бы не стояла сейчас здесь. Мне было бы всё равно, как ты себя чувствуешь.       Её голос — жидкая сталь, разливается по ушной раковине. Митака поверил, поверил, поверил. Поднял руку ко лбу Фазмы, огладил зажившую рану вокруг глаза, аккуратно очертил линию брови. Капитан склонила голову к его пальцам. Ей нравилось. Она потянулась к Дофельду и около минуты они просто касались лиц друг друга, пока их взгляды сцепились в безмолвном порыве, образуя практически неразрывную связь, прочнее, чем что-либо во вселенной. Неловкости просто не было места, её вытеснило, вытолкало из грудной клетки сердце Митаки, которое стучало ритмом военных барабанов, поднимая войска идти за капитаном Фазмой. Эта же самая Фазма сейчас улыбалась, пока лейтенант порывисто целовал её ладони (кожа тёплая, как солнце после морозов). — Тебе лучше? — спросила она. — Пожалуй, — согласился Дофельд, пока Фазма потянула его в сторону спальни.       Он позволил ей переодеть себя, как будто он был немощным, смертельно больным, но его будоражила возможность сейчас быть таким, здесь, с капитаном. Она не осуждала его, ей, видимо, нравилось ухаживать и руководить даже за стенами каюты. Митаке не нужно было волноваться ни о чём, он наслаждался внутренним покоем. Обо всём остальном позаботится Фазма: она застегнёт пуговицы на его пижаме, она закутает его в одеяло, потом поцелует его в лоб и её губы по текстуре напомнят лепестки цветов. Это кажется очень материнским жестом, пожалуй, Фазма действительно напоминает Дофельду его мать, совсем немного. Митака свернулся калачиком на кровати, пока Фазма возилась с голопроектором, включая его любимый фильм; лейтенант совершенно не понимал, как именно она узнала, скорее всего, он упомянул это вскользь. Она внимала его словам, когда он говорил, она слушала его, запоминала его вкусы и ценила его мнение. Капитан устроилась рядом, Дофельд поделился с ней одеялом и она, крепко обнимая Митаку, устроила подбородок у него на плече. Лейтенант вздрогнул, когда руки Фазмы обвили его торс, размаривая оттепелью.       Дофельд неудобно повернул голову уткнулся в волосы Фазмы, лёгкий поцелуй потерялся в волнах белого золота. Фазма напоминала Митаке его мать и это приносило очень много воспоминаний, которые копошились как бабочки над бутонами. Митаке хотелось бы показать капитану, ровно выдыхающей ему в затылок, свою родную планету. Он хотел короновать Фазму венком из крупных луговых цветов, чтобы её волосы пахли не железом и бактой, а полем, посреди которого она бы стояла, а её восхитительные латы отражали бы кривым зеркалом всё вокруг, делая Фазму единой с природой, ибо когда Дофельду было одиноко, то его съедал холод, а Фазма была как весна, единственная, кто могла отогреть его в своих объятьях. Когда она уснёт рядом, наступит лето — приятное марево, время отдыха. Когда она уйдёт перед завтраком, поцеловав на прощание, наступит осень, потом, если день будет плохим — зима. Это естественный круговорот, цикл, который нет смысла разрывать и прямо сейчас волноваться не о чем. Фазма забавно комментирует происходящее в фильме и Дофельд беззаботно хихикает.