Клинок сердца [18+] «Она поклялась его уничтожить, и стала его судьбой»

«В ту ночь, когда умерло его детство, родилась новая сила — сильнее страха». Malika_Demiral. Ночь вползла во дворец, как длинный шёлковый шарф, глуша шаги стражи и заставляя масляные светильники дрожать от собственного дыхания. Патросы на зубах стражников поблёскивали, а тени на стенах казались более живыми, чем те, кто их отбрасывал. Среди этих теней скользил высокий мужчина — Карадениз Али-ага, главный мечник султана. Лаковая бронза его доспехов была укрыта чёрным бурнусом, чтобы не отражать свет. Лицо у него было резкое, как клинок: тонкие скулы, узкие губы и глаза цвета ночного стекла; только тонкий шрам, рвущий левую бровь, выдавал прожитую им жизнь. Ахмед доверял ему безоглядно: за последние годы Али-ага тенью следовал за султаном, спасая его от  угроз. Но этой ночью он шёл не к Ахмеду. Перед дверями покоев Халиме валялись два безмолвных тела. Али-ага отёр клинок о пояс одного из них и бесшумно отворил створку. Халиме стояла у окна, её белая накидка казалась клубком лунных лучей; только глаза в полутьме мерцали, как угли, — усталые, но неугомонные. — Ты опоздал, — прошептала она, не оборачиваясь.  — Лучше поздно, чем никогда, валиде, — ответил он, снимая бурнус. — Или мне называть тебя иначе?  Она развернулась, и их взгляды, как два меча, скрестились в воздухе. Али-ага шагнул вперёд, и их губы встретились — горячо, дерзко, будто воры делили добычу. Халиме отбросила его на мгновение:  — У нас мало времени.  — У нас его будет достаточно , — возразил он, — если ты победишь.  Она усмехнулась, взяла его за руку.  — Тогда пошли. Настала пора пролить кровь. Они двинулись через боковые коридоры. Али-ага, знающий все тропы дворца, двигался так, будто сам возводил эти стены. Там, где встречались слуги Кёсем, он действовал молниеносно: дыхание срывалось на хрип, сталь делала своё, и тишина вновь воцарялась. Темница. Запах сырой соломы. Надилил-султан, некогда первая красавица гарема, сидела прикованная цепью к стене. Лицо её осунулось, но глаза всё ещё сияли бирюзой хеттских амулетов. — Халиме… — прошептала она, забыв про боль в коленях. — Ради Аллаха, ты нашла моего сына?  — Твой сын там же где твоё будушее — мягко ответила Халиме, приседая рядом. — В моих руках.  Али-ага взломал замок одним движением кисти.  — Докажи мне верность, Надилил. Выполни мою волю — и я выведу твоего мальчика из любого мрака.  Слёзы, тяжёлые, как жемчуг, скатились по щеке пленницы.  — Я сделаю всё. Клянусь именем пророка.  — Тогда встань, женщина, — сказала Халиме и подняла её. — Ночь ждёт нас. *** Гарем, прославленный ароматами ладана и шёпотом цветов, ныне напоминал сад, который коснула чума. Двенадцать душ — сипахи, евнухи, лекарь-грек и две алаи-калфы — примкнули к Халиме. Они шли, как лезвие косы; за ними оставались багровые росчерки на коврах. Женщины в шёлке падали, словно переливающиеся куклы, слуги оседали к стенам, пытаясь закрыть горло ладонями. Крики гасли в подушках, а ночь словно впитывала их, становясь ещё гуще. Покои шехзаде Баязида. Мальчик, охваченный горячкой, бредил под тяжёлым балдахином. Над ним склонялась Джанет-калафа, её руки дрожали, но кинжал она держала твёрдо. — Кто посмеет переступить этот порог, — хрипло бросила она, — умрёт до рассвета.  Али-ага сделал шаг вперёд:  — До рассвета ещё далеко.  Удар. Джанет не успела даже вскрикнуть — кровь расцвела пурпуром на её сорочке. Надилил поддержала её, будто в утешение, прошептала «Прости», и вложила кинжал глубже. Халиме наклонилась к Баязиду; лихорадка жгла его губы. Она достала флакон с мутно-изумрудной жидкостью.  — Это лекарство? — спросила Надилил.  — Для одних — яд, для других — спасение, — отрезала Халиме и влила зелье в рот ребёнка. Глаза Баязида закатились, дыхание выровнялось. — Он нам нужен живым. Пока. *** Путь к покоям Кёсем был усеян телами. Али-ага шёл первым, как ночной волк. В кроватки  тихо вскрикнула  Атики-султан. Стоило ей видеть Халиме, как она залилась плачем. — Заткнись, птенец! — прошипела Халиме, но в крохотных глазах вспыхнуло столь же чистое горе, что и страх.  Надилил осторожно прижала девочку к груди.  — Она лишь ребёнок.  Халиме сверкнула глазами:  — А я — мать. Я знаю, что нужно детям: власть и жизнь. Одно без другого — труп. — А как же мой Акын? — Голос Надилил дрогнул.  *** Библиотека Кёсем была устроена в самой сердцевине гарема. Полки, уставленные кораническими свитками и поэзией Руми, лоснились в свете факелов. Халиме постучала рукоятью кинжала по мраморной плите в полу — раз, два… глухой отклик.  — Здесь, — прошептала она. Али-ага и двое сипахов подняли плиту. Из подземной ниши потянуло холодом и сыростью. Внизу лежала книга, а в ней было письмо. Надилил выпустило письмо из рук. — Сыночек мой, Аллах услышал!  Когда Надилил подняла глаза, в её глазах была боль и отчаяние. — Я не забуду. Кёсем не доживёт до утра, клянусь вам.  Халиме улыбнулась — так улыбается ночь, когда гасит последнюю свечу.  — Хорошо. Тогда пора за новым султаном.  Она повернулась к Али-аге:  — Приведи Мустафу. Если судьба этого дворца — кровь, то пусть кровь станет нашим знамением. А рассвет… — Лицо её потемнело. — Рассвет будет нашим. Али-ага кивнул и исчез, будто его никогда и не было. Ночь слушала, как по пустым коридорам дворца эхом тянется шаг предателя, которому Ахмед доверил жизнь — и который теперь несёт новую клятву другой женщине, новой владычице будущего. А за окнами первые муэдзины уже тянули утренний азан, и казалось, что сам город Стамбул, просыпаясь, содрогнётся, едва узнает, что произошло в его самом сокровенном сердце. Вечерний свет проникал в окна гаремного крыла, словно густой мед; каждый луч обволакивал шелка, канделябры и чернильно-тёмные углы мягким, почти обманчивым сиянием. Но тепло этого света не касалось Халиме-султан: она сидела на низком табурете у решётчатого окна, словно на троне из льда. Её лицевая вуаль была опущена, но глаза сверкали — зло и безошибочно. — Вы запомнили имя? — произнесла она, не отрывая взгляда от горизонта, где в последние сутки зажигались пожары и сгорали судьбы. — Да, Валиде, — ответил караульный ага, низко склонив голову. Его голос дрожал, будто струна напета на ветер. — Деревня Йылдызтепе, в трёх дневных переходах к юго-востоку. Её губы дрогнули. — Йылдызтепе, — с расстановкой повторила Халиме. — Там, где восходы пахнут лавандой… Прекрасное место, чтобы умереть. Она поднялась. Шуршание парчи отозвалось тихим громом. Вокруг колыхнулись курильницы; тонкие нити ладана сплелись в горький узор. Вдоль стен стояли евнухи и не смели моргнуть. Только Зюльфикяр, сероусый телохранитель, сдвинул брови — больше от сочувствия к тем, кто был обречён, чем от сомнений в приказе. — Вы убьёте его, — сказала Халиме, повернувшись к отряду из шести отборных сипахов. — Сотрите с лица земли и дом, где он спит, и тех, кто смеет называть его сыном. Мне нужен всего лишь один трофей. — Она протянула ладонь и сомкнула пальцы, словно выдёргивая из воздуха невидимую нить судьбы. — Его сердце. Каким бы холодным оно ни стало. Сипахи опустились на колено. Рукояти ятаганов сверкнули. Либо это был отблеск факелов, либо проблеск их собственных сомнений — во дворце давно уже трудно было отличить одно от другого. Но Халиме не отпускала. Она подошла к широкому низкому окну. Ковры подолом шевельнула, дуновение ветра подняло лёгкие завитки её каштановых локонов. — Вас поведёт Хасрев, — сказала она легко, будто объявляя порядок блюд к ночному обеду. — Он знает, что нужно сделать с телом.  — она запнулась, едва заметно. Тишина отозвалась стуком сердца у каждого из присутствующих. Тусклое пламя лампад мерцало, словно рассудок готовился погаснуть вместе с ними. Зюльфикяр решился нарушить паузу: — Валиде, — хрип его голоса обтёк каменными сводами, — дорога к Йылдызтепе пролегает через владения янычар-баши. Его люди могут воспротивиться… — Тогда пригните им головы, — оборвала его султанша. — Или предложите им цену их страждущим душам. Разве золото не весит меньше, чем преданность? Возьмите из моих сундуков столько, сколько нужно. Всё, что дорого в этом мире, не стоит одной капли моего праведного гнева. Слева раздался осторожный шорох: Сафие-калфа приблизилась к своей госпоже, прижимая к груди свиток. — Валиде, — тон её был таким тихим, будто она боялась собственных слов, — новые вести с побережья. Говорят, мальчика сопровождала странствующая жрица-ведунья. Она исцелила его, когда он был болен, и… — Чума под покровом пророчицы? — усмехнулась Халиме, но в смехе не было ни звона, ни жизни. — Пусть их всех настигнет одна и та же тишина. Йылдызтепе должен исчезнуть, Сафие. Я хочу, чтобы завтра на закате там летал только пепел и поминальные чайки. Она склонила голову, и прядь волос упала вперёд. В этот миг даже пламя показалось стыдливо потухшим, будто не желало освещать грех. — Исполните, — хрипло приказала она сипахам, — и да пребудет с вами тень, под которой спят отречённые. Сипахи поднялись. Один из них, молодой, с едва пробившимся пушком на подбородке, задержал взгляд на лице Халиме. Рыжие искры факелов отразились в его глазах — то ли робкая молитва, то ли предчувствие собственной гибели. Он открыл рот, будто хотел спросить: «А если…?» Но слова иссохли на губах. Он опустил голову и исчез вслед за остальными, шагая по холодному мраморному полу. В коридорах, еще не успевших вобрать ночь, Надилил ждала —  Её лицо скрывала полумаска из тёмного самурского шёлка. Она не поклонилась сипахам; только кивнула — жестом, которым палачи приветствуют пепелища. В руках Надилила не было оружия: лишь шкатулка, обтянутая кожей цвета иссиня-чёрного вина. Слуги шептали, что внутри — ангельский порошок, застывающий кровь так быстро, что даже молитва не успевает добежать до небес. — Ты слышала приказ? — бросил старший сипах, подходя к ней. — Приказ — лишь кончик стрелы, — ответила Надилил. Её голос был ровен, будто шёл по лезвию. — А если мальчик сопротивится? — Мой сын должен быть рядом со мной! Старший кивнул. Но прежде чем они успели выйти во внутренний двор, на пути возник Зюльфикяр. В его руке поблёскивал браслет с фигой — амулет против сглаза, которым он, казалось, пытался защитить не столько себя, сколько тех, кого велела истребить Халиме. — Надилил, — тихо проговорил он, — У меня тоже когда то забрали моего сына, вот только мой ребёнок умер у меня на руках... Надилил замерла. Мгновение тянулось, как струна, готовая лопнуть. Её глаза оставались бездной за полумаской. — Вот почему я иду, — прошептал он. — Чтобы ни один отец во дворце не счёл себя исключением. Мы все платим. И я даю тебе слово как отец покойного сына, я приведу к тебе ребёнка живым и не вредимым! Слова впились в грудь Зюльфикяра: он чуть отступил, будто получив удар. Но не нашёл возражений. …Ночь выливалась за ворота дворца тёмным вином, пряным и тяжёлым. Шесть коней били копытами по плоским камням, поднимая искры и резкий ритм, который вплетался в песню сверчков. Мимо молочных лунных облаков проскальзывали летучие мыши, как вычурные письма, которым не суждено было найти пергамент. Сипахи  неслись в дорогу; тени их растянулись по булыжникам, будто сама земля пыталась удержать их, прежде чем они обрушат на Йылдызтепе карающий клинок. Халиме смотрела им вслед. Она чувствовала, как ночной ветер щекочет запястья — те самые, которые обнимали когда-то маленького шехзаде, укутывали его в одеяло из золотой пряжи. Она заставила себя вспомнить, как он смеялся, делал первые шаги, как, упав, тянул к ней ладошки. И заставила сердце обратиться в камень. Лишь тогда она отвернулась от окна и тихо сказала Сафие: — Приготовь зал для траура. Завтра я стану матерью султана. Мой сын взойдет на престол. Мы будет оплакивать мёртвых Шехзаде. И пусть весь двор видит, как ревнива любовь возвышается над слабостью крови. Сафие опустила голову ещё ниже, но её плечи дрожали. Быть может, от страха. Быть может, от сострадания, которому в этом дворце не оставляли места. Халиме тем временем бесшумно ступила в глубокую тень комнаты. Там, за полуопущенной портьерой, стояло зеркало, высотой почти с человека. На мгновение её лицо, иссечённое линиями тревог, встретило отражение. Она коснулась пальцами щёк, словно упрекала собственную плоть: — Если корона — это солнечный венец, — шепнула она, — то почему же он оставляет на коже ожоги? Ответом был лишь шорох портьеры, смятые шелка и далекий топот коней, забирающих с собой последнюю искру надежды. В тот миг во дворцовом воздухе, пахнувшем гарденией и кровью, будто явственно раздался хвойный запах лаванды — словно отголосок долины, где ещё дышал мальчик. Но до рассвета оставалась длинная, бесконечная ночь, и у судьбы было достаточно времени, чтобы перемешать яды, молитвы и огни, готовя их к утреннему пиршеству. *** Жаркое и ароматное солнце медленно опускалось над Йилдызтепе, золотя узкие улочки и каменные стены домов. В не большом дворике, обрамлённом клумбами с алыми гвоздиками и гибкими стеблями лёгких трав, кипела радостная суета. Весёлые голоса семьи звенели, сливаясь с пением вечерних птиц и далёким мычанием коров, уходящих за околицу. – Мама, дай попробовать лепёшку! – пронзительным от нетерпения голоском прошептал самый старший сын, восемнадцатилетний Йигит. Пышную горячую лепёшку он пытался стащить прямо из рук матери, смешливо улыбаясь. – Йигит, положи назад, – смеясь, строго, но с добротой прикрикнула мать, которую звали Айлин. У неё были покатые плечи, тронутые ранней сединой каштановые волосы и мягкий, утешительный взгляд. Она обожала своих детей и всегда повторяла, что признательна судьбе за то, что они у неё есть. Отец, Гюнай, широкоплечий мужчина лет сорока пяти, расставлял на длинном столе тарелки. Глаза у него были, будто тёплый мёд на солнце, а голос глубокий и спокойный, как река у подножия деревни: – Арык, иди сюда! – позвал он двенадцатилетнего сына, который всё никак не мог угомониться, играя с младшей сестрёнкой. – Помоги мне поставить кувшин с водой и тарелку с фруктами, пока всё ещё тёплое. Арык, худенький мальчишка с непослушными чёрными волосами, бе‌гал кругами вокруг четырёхлетней Хаввы. Девочка заливалась на весь двор громким звонким смехом, когда брат брал её на руки и кружил в воздухе. – Лови меня, лови! – кричала Хавва и срывалась в задорный смех. Арык прижимал её к себе, что есть силы, и осыпал по-детски неуклюжими поцелуями её мягкие щёчки. У Хаввы на руках болталась деревянная куколка, а в волосах были заплетены тонкие голубые ленточки. – А ну-ка, пташки, за стол! – громогласно скомандовал отец. – Все на место, давайте скорей! Собрались все: мать с сияющим взглядом, трое старших братьев – Йигит, Самет и Эмир (пятнадцати и семнадцати лет соответственно), отец и маленькая Хавва, которой Акын усердно приплясывал и напевал песенку, забираясь следом на скамеечку. Вечерний стол под виноградной лозой источал запах только что испечённого хлеба, пряного супа и домашнего сыра. Скатерть, вышитая бабушкой, была усыпана полевыми цветами, сорванными Бураком, двоюродным братом, который жил по соседству и всегда помогал. В воздухе витало непоколебимое чувство умиротворения и счастья. Казалось, сама природа благословляла эту семью на безоблачный быт: сверчки уже заводили свои ночные песни, лёгкий ветерок ласково теребил ветви яблонь. Арык с сестрёнкой непрерывно переглядывались и хихикали, обсудив какой-то свой секрет. Отец иногда упреждающе хмурил брови, но тут же улыбался: знать, ничего плохого у детей в голове не держится, просто радость жизнью. И вдруг – короткий крик, грубое ржание коней за воротами, скрип и удар тяжёлой створки калитки. Сердце у матери ёкнуло. Отец насторожился так, будто в одно мгновение стал каменным. Он медленно обернулся и всмотрелся в боковую тропку, ведущую за дом. Старшие сыновья выпрямились и переглянулись. – Оставайтесь здесь, – тихо, но решительно сказал отец матери, – прикрой детей… Мать мгновенно подхватила Хавву, увела её в сторону, а Арык остановился на пороге дома. Он хотел понять, что за странные люди появились неподалёку и откуда взялись эти угрожающие звуки. Мужчины зловеще кричали непонятные слова, лязгали оружием. Испуганное ржание лошадей и рёв каких-то чужаков так не естественно звучали на фоне глади деревенского вечера. – Папа… – только начал Арык, ведь у него будто сводило горло от сжавшегося ужаса.  – Сынок, прячься, – голос отца задрожал на долю секунды. – Возьми Хавву и беги в подвал. Я тебя догоню, обещаю. – Но… – Арык не хотел уходить. Он был мальчишкой упрямым и вспыльчивым, хотел стать защитником семьи. Но отец строго посмотрел на него глазами, в которых смешалась отчаянная решимость и любовь, грань между жизнью и смертью. – Делай, как сказал! Уйди прочь! – почти выкрикнул отец. Мать, с трудом сдерживая слёзы ужаса, схватила руку Арыка: – Иди, сынок… клянусь, это не надолго … они уйдут... Старшие братья уже выбежали во двор с палками и топором, схватив всё, что попадалось в руки в качестве оружия. Арык прижал к себе едва дышащую от страха Хавву и отступил под лестницу, которая вела в погреб. В этот момент дверь во двор вынесли. Раздался надрывистый вопль Самета, а отец метнул какое-то громыхающее ведро в сторону нападающих. Кровь застучала в висках. Арык поднял взгляд к узкому окошку, откуда видел лишь кусок двора. Вспышка клинка, окровавленные руки, рухнувшая фигура отца на землю. Крик матери, захлебнувшийся всхлипом. И ещё ужасней – стон, рваный, полный боли, который прозвучал голосом Эмира, прежде чем он упал лицом в распоротую грязь. Всё рухнуло в одно мгновение: прекрасный тёплый дом, семейный очаг, надежды… Растворились в свисте чужих мечей. – Папа! – Арык не чувствовал уже, что кричит. Он кричал во всю силу, но хриплый зов казался не услышан никем.  – Братик… – прошептала Хавва, дрожа мелкой дрожью. Её глаза расширились от ужаса, но она ничего не понимала, лишь ощущала, как уходит их привычная, спокойная жизнь. Внезапно перед входом в погреб грубо распахнулась дверь. Сгущались тени, мерцали факелы. Кто-то чужой ворвался, чёрные силуэты метались в полумраке – и громкий вопль матери, почти нечеловеческий, ураганом прорезал сердце Арыка. Он знал, что всех… всех уже настигла гибель. Гремел раскатистый смех, смешанный с утробным рычанием раненых. Арык хотел броситься на улицу, биться, кричать, защищать. Но две худенькие ручки Хаввы держали его пальцы. Сам того не замечая, он накрыл её крохотную голову ладонью и на короткое мгновение прижал к груди. – Сиди тихо, – почти беззвучно вырвалось из горла. – Сиди и закрой глаза… Но в душе мальчика бушевал вулкан. Вдруг он рванулся вверх, подбросил доски, прикрывавшие лаз. Хавва солёными слезами приникла к его коленям, но Арык, всхлипнув, отстранил её. Инстинкт подсказывал ему защитить девочку любой ценой, но в то же время его распирала ярость, требовавшая выйти на поверхность. Выломавшись наружу, он запрыгал по глине двора, скользя в липкой, пропитанной кровью грязи. Оружие хищно сверкало у чужаков в руках, а тела родных людей валялись тут же, распростёртые, будто сломанные куклы. В свете факелов у лица Арыка вспыхивала только ненависть и беспомощная слепая боль. – Отец! – выкрикнул он снова, не осознавая, что отец уже лежит навзничь с перерезанной грудью. Братья – безжизнены. Мать склонилась на бок, сжимая в руке обрывок вышитой скатерти. Вскоре ярость нападавших, похоже, улеглась, и часть неизвестных всадников умчалась прочь, оставив позади лишь пепел, дым и кровавую резню. Против них, видимо, не нашлось достойного сопротивления… Или они посчитали, что всё уже сделано. Арык застыл в центре двора, в луже крови. Он не осознавал, что стоит прямо над телом одного из братьев, теперь уже недвижимого, холодного. Колени подкашивались. Слёзы, смешиваясь со страхом, текли по его щекам. Грудь сжималось судорогой, и голос пропадал:  – Боже… нет… нет… Сзади тихо слышалось еле уловимое всхлипывание сестрёнки: она, не понимая, прижимала к себе игрушку, и её голубые ленточки в волосах были теперь в пятнах крови. Задавленный ужасом, Арык шагнул к Хавве, коснулся её крохотных пальчиков. Он понимал, что она и есть всё, что у него осталось. Он – брат и теперь, по сути, отец и мать – для неё. Не успел он и слова произнести, как со стороны, где клубился чёрный дым, послышался странный стук копыт. Из тьмы выступила высокая фигура женщины, закутанной в чёрный плащ. Лицо её прорисовывалось смутно, только глаза поблёскивали под тенью капюшона. В руке она держала тусклый фонарь, а на голове был чёрный платок, завязанный особым образом. – Арык… – прозвучал её голос мягкой завораживающей мелодией, словно она знала мальчика с рождения. – Не бойся. Я пришла за тобой. Он непонимающе выпрямил спину и сжал губы, словно сейчас готовился защищать сестру от нового ужаса. Глотая слёзы, он крепко прижал плачущую Хавву к себе, – Кто… вы? – проговорил он с усилием, глядя на незнакомую женщину так, словно она была бесплотным видением.  Та приблизилась бесшумно, чёрные одежды колыхались под порывами ветра. Ничто не указывало, что она из вражеского лагеря: на её плечах не было кровавых следов, не видно оружия. Лишь тяжёлая тишина окутывала её фигуру, как тень. – Ты скоро всё узнаешь, – голос прозвучал почти шелестом. – Я знаю, что случилось с тобой и твоими близкими. Я знаю, что теперь тебе предстоит идти. Во дворец. Забрать то, что принадлежит тебе по праву.  Арык почувствовал, как холодная дрожь пробежала по его телу. Он посмотрел на лежащего отца, на окровавленное лицо матери, на братьев… Снова слёзы навернулись на глаза, и, сквозь рыдания, он произнёс: – У меня ничего нет… У меня… – он запнулся, сполна понимая, что теряет связь со всем, чем дорожил. – Зачем мне идти во дворец? – Потому что там находится ключ к твоему будущему, – женщина говорила не громко , но убедительно, и в её голосе звучала суровая сила. – И твоя маленькая сестра должна быть в безопасности. Ты ведь хочешь защитить её, не так ли? Арык ускоренно задышал, прижимая Хавву к себе, и почувствовал, как девочка сжимает его руку, пытаясь спрятать личико у него на груди. Он с минуту глядел в землю, на кровь, которая впитывалась в землю, на разломанную жизнь. Уже не было прежнего Арыка , беззаботного двенадцатилетнего мальчишки – за эти минуты он повзрослел на годы. – Если я пойду с тобой… – сказал он, и голос его едва заметно дрогнул, – ты… ты поможешь мне… чтобы Хавва была в безопасности? – и тут он поднял заплаканное лицо к таинственной женщине, пытаясь разглядеть её черты под капюшоном. – Я дам тебе возможность определить свою судьбу, – прошептала она, слегка протягивая руку, на которой не было перчатки – только тёмно-золотые браслеты, сверкнувшие в отблесках луны. – А что касается безопасности… это сбудется, лишь если сможешь преодолеть страх и взять своё. Ты должен подчинить себе новую силу. И отомстить своим обидчикам! Голос женщины обволакивал сознание Арыка, и в нём было что-то родственное, знакомое и в то же время пугающе чужое. Рядом раздавалось сдавленное сопенье Хаввы, её маленькое тельце дрожало. – Я клянусь, я сделаю всё, чтобы найти справедливость, – негромко проговорил Арык, сжимая кулаки до побелевших костяшек. – Я иду… ради отца и матери. Ради всех… кого они убили. И женщина, взмахнув плащом, протянула ему руку. Её взгляд проникал в самое сердце мальчика. В нём не было улыбки, только холодная решимость. Но даже это, поразительным образом, дарило Акыну странное чувство надежды. – Тогда пошли, – сказала она, глядя на ребёнка и на его испачканный кровью и пылью белый рукав рубахи. – Пусть все мёртвые найдут покой, а ты найдёшь ответы на вопросы, о которых и не догадывался. Выдержав короткую паузу, она метнула взгляд на дрожащую Хавву: – Не бойся, малышка, – произнесла женщина мягче. – Скоро ты увидишь, как твой брат становится мужчиной… ты увидишь как перед ним склонится весь мир. Под сгоревшей крышей дома и мерцанием звёзд, сгустившихся над мёртвой деревней Йилдызтепе, Арык с сестрой оказались перед выбором, который на всегда изменит всю их жизнь. И видно было, что за новым поворотом пути их ждёт ещё много боли… но и обещание чего-то иного – далёкого, мощного, требующего мужества. И в ту ночь, полной печали, в сердце мальчика родилось новое пламя – пламя решимости, которое теперь уже не потухнет никогда . Из счастливого ребёнка был создан монстр! Продолжение следует.