Невероятные приключения Чёрных магов в Российской Империи

Анаган, будучи жадным до денег и богатств других людей, очень долгое время не мог определиться что ему делать по жизни. В «великие исполнители» записался Огрон ещё со времён первых Бахов, Думан нашёл себя в писательстве и что-то редко чирикал, а Гантлоса привлекал полный хаоса мир бухгалтерии и прочей математической писанины. Хотя и сам Анаган мог играть немного на гитаре, сочинять неплохие коротенькие юморески (большая часть которых в будущем нашла себе пристанище на просторах интернета), да и считал он — не факт, что правильно — намного быстрее мага разрушений, если так подумать… Но вот незадача — за такое мало платят! Да и зачем таким заниматься, если всегда есть кто-то лучше, кто виртуознее играет, кто интереснее пишет, кому хватает терпения считать цифры изо дня в день? А постараться… Так это надо силы потратить, а значит потратить время, а значит потратить деньги, а значит столкнуться с огромной моральной дилеммой — тратить или нет? Ну и зачем же ему, Анагану, всё это, спрашивается? Вот ему и не надо! Зато у быстроногого мага была Страсть. Страсть была не совсем мозгонапрягающей и медлительной, учёбы она не требовала, ведь её опыт пришёл с годами без всяких там учителей и мастеров. А сколько денег готовы были отдать за человека с этой Страстью, да за такого, у которого она выражается в самых ярких и точных её проявлениях! И имя этой Страсти — Живопись. Белый холст, лист бумаги, дневник, блокнот, табель о рангах, книга, толстый календарь, журнал, салфетка, скатерть, стол, подоконник, стена, фасад, дорога, грязь, песок — ничто не могло не стать холстом для Анагана, вдохновение которого могло возникнуть от одного только вздоха. Необязательно своего — пышногрудой дамы, непобоявшейся выставить свои прекрасные персы публике, уже было достаточно. Вот и сегодня, прогуливаясь по широким улицам города N, его внимание привлекла барышня средних лет, вздыхавшая в своей бричке в полном одиночестве. Ну как тут пройти мимо? — От чего же такая прекрасная миловидная дама сидит здесь одна? Дама сразу же отреагировала, подняла свои глаза на незнакомого ей человека, и Анаган заметил слёзы на красном от плача лице. Чуть опешив, он уже начал извиняться и уходить, но женщина его остановила: — Нет, постойте! Я… Сейчас… Она убрала промокший насквозь платок и достала другой из кармана, но вытирать им лицо не спешила. Она опять немного помешкалась и спросила на чистом французском: — У Вас случайно нет платка? Мои уже все… Не говоря ни слова, Анаган поднялся на ступеньку брички и протянул свой платок женщине. Он быстро окинул её взглядом. Что же, грудь у неё и правда ничего… — Да что же Вы тут стоите, присаживайтесь! Не стоять же Вам всё время на ступеньке. — Вы уж меня простите… — Нет-нет! Вы меня совсем не тесните! Последняя фраза была уже сказана в игривом тоне, и, всё ещё не сводя взгляд с барышни, Анаган залез в бричку и попытался поцеловать руку даме. Та не сопротивлялась и тихонько с хрипотцой, свойственной голосу после продолжительного плача, хихикнула. — Анар Гайдарович. — Грачевская Юлия Павловна, очень приятно. От грустного выражения на лице госпожи Грачевской не осталось и следа. Как прекрасный цветок, она расцветала с каждым мгновением, а её слегка морщинистая кожа будто сияла изнутри под лучами сентябрьского солнца. Не сказать, чтобы Анаган был впечатлён, но вот его биологические потребности в женской близости давно не были удовлетворены, а дама-таки распыляла вокруг себя атмосферу холостячки, в спальню которой редко ступала нога мужчины. Так почему бы и нет? К бричке уже вернулся извозчик с огромным свёртком в руках, который он положил в багаж. После он спросил Юлию Павловну куда ехать, на что Грачевская предложила магу отвезти его домой, если, конечно, ему туда надо. Будь он человеком благородным, Анаган бы отказался, но ведь предложений подвезти прямо к крыльцу за бесплатно, да ещё и в приятной компании, было крайне мало. Зачем упускать такой шанс? — Тогда едьте в сторону реки, к дому… Ну, там один такой дом, одноэтажный, сразу поймёте. — Ой, Анар Гайдарович, — начала Грачевская как они тронулись, — Вы ведь не местный, правда ведь? — И чем же я себя выдал? — Анаган удобно устроился между подушкой и его собеседницей и стал пристально смотреть на неё. — Ну как же! Я ведь всех в этом городе знаю, уж мал наш городок. Хочешь, не хочешь, а будешь всех по именам знать. Да и об одноэтажном доме, если честно, тоже впервые слышу! Знаю только, что там рядом имение у… — Простите, что перебью Вас, но я со своими друзьями совсем недавно приехал, только-только обосновались, так сказать. — Уж прямо-таки только-только, раз уж и дом стоит? — Лет пять назад, если хотите точнее. — Интересно, интересно… — Юлия Павловна немного помолчала, будто задумавшись, потом спросила: — А чем же Вы и Ваши друзья занимаются, если не секрет? — Боюсь, что сказать я Вам не вправе. — Но как же? — женщина тут же прижалась к нему и сжала его руку в своих объятиях. — Как же так! Я ведь и от любопытства могу умереть! И не смотрите на меня так смешливо! Я женщина такая — один раз услышу и не отстану. Ну хотя бы о себе, пожалуйста, мон шер! Ещё немного шуточно попротестовав, Анаган сдался: — Ладно, уговорили, — прочистив горло, он продолжил: — Лично я — художник, а друзья мои… Да что там о них говорить — не о них же разговор, в конце концов! Оба посмеялись, и Анаган хотел уже было вновь продолжить беседу, но Юлия Павловна его перебила: — Художник? А что обычно рисуете? Почувствовав, что разговор сменил ракурс на какую-то более личную для барышни тему, Анаган без промедления ответил, что всё зависит от пожелания заказчика, он же ведь профессионал, пишет от всего сердца и вкладывает в свои творения душу, и он даже не прочь от совсем уж откровенных предложений, таких как… — А можете мне сделать небольшое одолженьице? — внезапно перебила женщина. — У меня просто сынуля мой от первого брака пойти служить хочет, прямо рвётся изо всех сил. А я так боюсь, так за него боюсь!.. — глаза Грачевской вновь наполнились слезами. — Такой молодой, а уже хочет погибнуть, как его отец. Ей богу, дурачок маленький! Славы ему, видете ли, не хватает, погибнуть хочет как герой! За царя! За Отечество!.. А обо мне с сестрой и думать забыл… Слезинка покатилась по щеке дамы, и Анаган поспешил вытереть её. — Благодарю. — И что же Вы от меня хотите? — поинтересовался маг. Юлия Павловна ещё немного посморкалась в платок художника и глубоко вздохнула. — Боюсь, что не увижу его милое детское личико больше, аж сердце разрывается. Можно Вас попросить, когда он будет собираться на… Ну… Вы понимаете. Можете изобразить его портрет с сестрой, силь ву пли? Тут Анаган прищурился. Его Страсть уже довольно давно не выплёскивалась в крупном масштабе на бумаге, а тут как раз подходящий случай, да ещё и его любимое — портрет, возможно посмертный. Денег за такое дают — уйму! Сердце забилось чаще, руки начали запотевать. Взяв ладони Грачевской в свои, он ещё немного посидел в молчании, формируя свою мысль. — Милая Юлия?.. — Павловна. — Простите, плохая память на имена. Юленька, можете не сомневаться — я изображу Ваших детей хоть здесь и сейчас! От таких признаний молчаливый извозчик повернул голову и посмотрел на некоего Анара Гайдаровича как на сумасшедшего: мало того, что волосы его были собраны в какие-то странные колбаски, так ещё и какие пошлости он там его госпоже предлагает! Фу! Аж противно делается! Сплюнув на землю, старик вновь уставился на дорогу и углубился в свои мысли, чтобы не слышать вульгарных чужих. — Ну зачем же так скоро! — опешила Юлия Павловна. — Это не к спеху! Вот получит он приглашение на фронт, вот тогда и можно. Но не ранее! Сглазить как-то не хочется… — Пусть не скоро. Дал обещание — обязательно сдержи, я считаю. Вот только бы плату обговорить… — Да берите сколько хотите! Вот только не думаю, что у меня с дочкой денег много останется, после снаряжения сынулички… — Ну, мон шер, не обязательно же всё выплачивать материально… — Прибыли, Юль Павловна! Оба собеседника подняли глаза — и правда, приехали. Бричка остановилась под огромным каштаном, растущим возле входа в дом. В самом доме через окна уже виднелись над столом две знакомые фигуры, из соседней комнаты доносились звуки очередного концерта. А слева расстилался заросший берег с деревянным мостиком, на котором рыбачил кто-то с розовой головой, прикрытой шляпой. — Ох, как жаль! — вздохнула госпожа Грачевская. — А мы ведь только начали знакомиться... — Не расстраивайтесь, мон шери Джулия, — Анаган вылез из брички и оторвал от сердца рубль на водку извозчику. — Это же ещё не наша последняя встреча. — Хоть платок свой заберите. — Можете оставить себе, — маг направился к рыбаку, но, обернувшись, добавил: — Пусть будет как обещание снова с Вами встретиться! — Уж обязательно его выполните! — Юлия Павловна последний раз улыбнулась ему своей сияющей улыбкой. Извозчик развернул бричку и как можно скорее попытался скрыться из поля зрения художника. Уж слишком тот не внушал доверия. А Анаган продолжил свой путь к мостику, где Думан пытался поймать леща, хотя ему уже несколько раз говорили, что их тут не водится. По пути маг размышлял о недавней встрече и о намечающейся работе. Ну и о том, где он после проведёт ночь, конечно же. «Старовата, — думал он про себя, — но грудь пышная! Да и сама она вся пышная, что аж просто!.. М-м-м! Красотища! И как её ещё никто не оприходовал?..»

***

Был конец осени. Суровый ноябрь собирался отдать бразды правления погодой холодному декабрю, уже начинал идти первый снег. Каштан, растущий у дома магов, сбросил все свои плоды и листья и стоял голый, сутулый и угрюмый. Точно такой же, но одетый, стоял у окна Гантлос и смотрел на дерево. Как ни странно, работы в преддверии смены старого года на новый у него всегда прибавлялось: к подсчётам крестьянских душ присоединялись урожай и общий заработок за год. Но в этот раз добавились и сведения о военноспособном населении города — нужно было помочь австрийской армии. И кому как не Григорию Анатольевичу, уважаемому, судя по медалям на его мундире, военному это под силу? Алина Фёдоровна, горничная в их доме, мельтешили рядом с веником в руках, стараясь не особо сильно шаркать им по полу. Хоть за последние пять лет отношение к ней Григория Анатольевича и изменилось, но в первую очередь она была служанкой, знающей все повадки и привычки её хозяев. Выслушивать бесконечное нытьё горе-художника под аккомпанемент пианино из соседней комнаты у мужчины ещё терпения хватало, но только смела Алина Фёдоровна издать иной звук, как шторм невероятной злобы обрушивался на неё. Неизвестно, что было бы с ней, не будь рядом в такие моменты Анара Гайдаровича или Олега Никодимовича. Отчего сейчас Эйлин была максимально настороже: в доме были только она, Григорий Анатольевич и такая давящая атмосфера, что её и ножом было бы не легко разрезать. Из стороны входа послышалось копошение, и уже через минуту с красным от мороза лицом зашёл Дмитрий Алексеевич. Тот без лишних слов сразу последовал к зажжённому камину, протянув ноги и руки к огню, и стал ждать ушедшую за чаем Эйлин. — Слыхал новости? — спросил Думан и ответил, не дожидаясь: — Там под Аустерлицем будет какое-то сражение, и всех желающих в городе сейчас мобилизуют для похода. Говорят, Наполеон совсем там разошёлся! Спасибо, Эйлин, — молодой маг взял кружку горячего чая и позволил девушке укрыть его ноги в тепло пледа. Воспользовавшись паузой, Гантлос ответил: — Да, мне прислали бумаги. Теперь приходиться составлять списки тех, кто пойдёт на фронт. — И сколько? — Пока около ста пятидесяти, но рука уже начинает уставать писать, да и спина тоже ноет. — Да у тебя же почерк, что курица лапой! — закутавшись теснее в плед, Думан поднялся с места и направился к столу. — Даже не представляю, какой он у тебя, когда ты устал. Это ж кошмар полнейший! И этому человеку доверили такую кропотливую работу, — в тонких пальцах оказался один из исписанных листов. — Хотя нет. Когда я говорил про курицу, то делал тебе комплимент. Вот, например, — продолжил маг, — тут не разобрать, это у тебя пэ, эн, ка или вообще жэ? А здесь что? О или ё кривое? Ты хотя бы чёрточки ставил, где у тебя тэ и ша — нихрена же не понятно! Вот тут, посмотри, у тебя кто? Пихтин или Шамшин? Вот, вот, смотри, Эйлин: можно тут вообще что-то разобрать?! И… — Да, да, понял, если хочешь помочь, можешь об этом прямо спросить, стесняться, как девчуля на первом балу, нечего. От такого заявления лицо юного поэта, разгорячённое от тепла и чая, стало ещё краснее, и он стал напоминать странного вида рака. Не улучшило ситуацию и тихое хихиканье Алины Фёдоровны, которая теперь стояла к нему спиной, но плечи которой вздрагивали от тихих прысков смеха. Завершала картину тонкая улыбка на лице старшего мага, проявляющая ещё больше мимических морщин на его лице. Неизвестно, что бы случилось с полным стыда, злобы и холода Думаном, если бы в комнату не зашёл Анаган. Для художника слово «зайти» понималось как «ворваться чуть ли не со скоростью звука, почти сбив с дороги кого-нибудь, не убавлять напора и резко остановиться посредине комнаты, оставив на полу чёрные полоски от туфель». Созданный поток ветра от такого вхождения разбросал все бумаги со стола по гостиной, а два-три листа полетели в сторону камина, где благополучно опалились и вскоре сгорели до тла. Как по Закону Подлости, эти листки были началом списка добровольцев в армию, ради которого Гантлос корячился и старался аккуратно выписывать имена. — Ту э комплетемент фуо?! Эйлин отскочила как можно ближе к выходу из гостиной от рассвирепевшего Гантлоса, но после подумала и стала поспешно собирать лежащие на полу листы. К ней присоединился Думан, постоянно поправляющий чёлку своего разделённого пополам ирокеза. Сам виновник «торжества» направился к углу комнаты, где стоял книжный шкаф, и стал собирать художественные принадлежности, в том числе и запокованный в плотную ткань мольберт. — Ты ничего сказать мне не хочешь, абрути?! — продолжал маг, пока Анаган клал краски и кисти в кулёк к мольберту. Наконец, завязав на нём узел, он поднялся и произнёс: — Да, хочу, — и после на одном дыхании продолжил: — У-меня-срочный-заказ-который-надо-выполнить-вот-прямо-вот-сегодня-может-даже-придёться-остаться-там-ночевать-меня-не-ждите-Эйлин! — Да?! — девушка встрепенулись и встала ровно. — Кровать не расстилай! — послышалось уже из коридора у выхода на улицу. Второго шторма не случилось, но на некоторых бумагах остались примечательнейшие следы ботинок, случайным образом идеально подходившие под модель обуви Анара Гайдаровича. — Да ты!.. Ты… Ты!!! — Митруша, трогай к Грачевской — и быстро! Лишь одному богу известно, как Думан и Алина Фёдоровна отскочили с пути разъярённого мага, направившегося к входной двери. Оттуда слышались грубейшие ругательства на французском, пока, видимо, объект ругательств не скрылся вдали. Отголоски грозного голоса разнеслись по округе — даже рыбы в реке стали внезапно для себя самих двигаться против сильного течения! Лучше никогда не злите мага разрушений. Дмитрий Алексеевич очень аккуратно принял бумаги из рук служанки, пока та застыла в неподвижном ужасе. Ей понадобилась минута, чтобы оценить всю ситуацию, вновь собрать свои мысли в порядок и… Начать посмеиваться? К этому моменту Гантлос вернулся за стол, где уже услужливо и с максимально послушным видом сидел Думан. Услышав негромкие смешки, оба мага обратили свои взоры на бледную женщину, раскрасневшуюся и взлохмаченную. «Всё, — подумали оба мага, — пора искать новую, эта сломалась-таки.» Но не успели они мысленно попрощаться с такой надоедливой и не самой лучшей в плане работы служанкой, как Эйлин поинтересовалась: — Я ведь правильно услышала — Грачевская? Ведь верно, да? Гантлос посмотрел на девушку и вновь уткнулся в бумаги, разбирая их по известному ему одному порядку. Думану, в принципе, сейчас делать было нечего, пока старший товарищ сортировал листы, и он ответил вопросом на вопрос искренним удивлением: — А ты, Эйлин, что-то о ней знаешь? — И очень многое! Как о такой не знать? — и, присев на подлокотник кресла, Эйлин продолжила: — Например, Олег Никодимович сегодня утром так носился, и всё время: «Юлия Павловна! Юлия Павловна!..» Будто других имён и нету на свете! — Нет такого слова «нету»… — Ой, Гришака, помолчи и пиши лучше! — Думан вновь обратил свой взор на Алину Фёдоровну, осознав безрассудность данной фразы лишь к концу их разговора. А девушка продолжила: — Так вот, её девчата говорят, что она охмурила чуть ли не всех мужчин нашего городка! А она и в браке, и сынок с дочуркой есть, обоим по семнадцать-восемнадцать лет. Не по закону Божьему она живёт, я хочу сказать. И если она кого-то пригласила, будьте уверены — это очень не спроста! Боль в правой руке, всё-таки, доконала Григория Анатольевича, и тот, потирая ладонь и кисть, присоединился к слушанию. Алина Фёдоровна всё щебетала: — Говорят, муж у неё тоже не самого робкого десятка был, а оно и понятно — он раньше на Вашем месте работал, Григорий Анатольевич. И тоже солдат, и сына науськивал в армию идти. И донауськивался, я чувствую. Сегодня, вы думаете, почему госпожа Грачевская пригласила ваших друзей? У неё же проводы сыночки случились недавно буквально! И Анар Гайдарович три дня назад к ней уже ходил — даже мольберт не распаковал с последнего раза. А что будет сегодня… — Погоди-ка, — прервал Гантлос, — хочешь сказать, она пригласила их обоих на сегодня? Эйлин хотела было ответить, но её опять перебили: — Так, я запутался, — юный метаморф приставил пальцы к вискам. — Госпожа Грачевская пригласила их обоих на… Назовём это пьянкой, верно? — девушка кивнула. — В один день? Старший маг стал рыться среди разложенных в беспорядке бумаг на столе, в то время как Эйлин отвечала: — Вы, Дмитрий Алексеевич, ещё не знаете, как она за день умудрилась с тремя… Эм, устроить пьянку, причём со всеми раздельно, и все были довольны. Да! И не смотрите на меня так: чистейшая правда! Её извозчик рассказал, а Прохору Феоктистовичу за рубль на водку верить можно безоговорочно! Под конец этой речи Думан полулежал на столе, подперев голову рукой. Подумать только! Такая жаркая женщина живёт в этом городишке, вся такая доступная… А её первыми заметили эти двое… Может, он был бы и не прочь, как среднестатистический представитель типа нахлебнических взаимоотношений, подобрать «пищу» за более сильными сородичами — но даже у него была гордость. В отличие от некоторых, мерзопакостных и не в меру удачливых… Внутреннюю тираду зависти прервал внезапный удар носом об поверхность стола, возникший от сильного выдёргивания какого-то конверта из-под локтя поэта. Тот немного поскулил и злобно посмотрел на Гантлоса, не обращавшего на него совершенно никакого внимания. От звука резкого удара остановилась даже Эйлин, которая, видимо, любила провести вечер-другой со служанками и крепостными из других домов и пообсуждать самые горячие сплетни за стаканом горячительного. Старший маг, под пристальными взглядами обоих, достал из порванного ранее конверта три листа, пробежался быстро по ним глазами и, положив основную часть письма так, чтобы остальные тоже увидели, указал на нужную строчку. Эйлин, будучи необразованной в плане букваря, наморщила лоб от потугов прочитать то, что никогда бы не сумела; глаза Думана раскрылись шире от изумления: — Не-ет… — Ага, — возразил Гантлос, улыбнувшись лишь одними губами. — Не-не-не, это же… Ха… Ха-ха. Ха-ха-ха! Ой, не могу-у-уых!.. Да быть не может! — Не думаю, что о таком шутят, мон шер ами. Ха! — А я не верю! Не ве-рю! Такое только в книжках и бывает! — Уверяю тебя, это правда, вон, даже печать стоит!.. С непониманием в глазах, Алина Фёдоровна, не смея что-либо спрашивать, наблюдала за этим странным диалогом, за лицами её господ, становившимися всё более весёлыми и будто немного пьяными. Когда те стали откровенно ржать, служанка поспешила ретироваться с места событий. Мало ли, что ещё учудят!

***

Светлый лёгкий день начинал переходить в томный вечер. Небо краснело под шалью белых перистых облаков, окрашивая их в тёмные цвета. На горизонте словно горел пожар, поджигая своим светом всё то, чего касался. Широкая река, подгоняемая ветром, несла по своей водной глади этот пожар по направлению к югу, не переменяя своего быстрого течения. Никто и ничто не могло передать красоту вечернего алого зарева, окутавшего небольшой городок в преддверии окончания осени. От выпавшего снега на дорогах появились лужи, начинающие покрываться тонюсенькой корочкой льда — вся природа начинала готовиться к долгому зимнему сну… …Лишь в доме Грачевских вечер только начинал становиться интересным. Будучи уже почти возбуждённым, Анар Гайдарович, ворвавшись в комнату к Юлии Павловне, перешёл сразу к делу: мольберт и другие инструменты были отправлены в дальний угол комнаты, пальто с треском расстёгнуто (необъяснимым магическим образом все пуговицы остались целы), а разгорячённое тело прижато к не менее разгорячённому другому. Поцелуй, впрочем, длился не долго. — Анар, миньон! Подождите! Не всё же сразу! А как же дорисовать Элизу? Маг остановился взглядом на двери гардероба, пытаясь собрать свои мысли во что-то более-менее связующее. Ах да, Лизавета Остаповна, чёрт бы её побрал… И почему эта прекрасная дама не остановилась на одном ребёнке? Хотя, погодите-ка… Девчонка же старше паренька. А если бы не он, то художник вряд ли бы здесь сейчас мял под своими руками прекрасные округлые бока женщины, готовой — по крайней мере, сейчас — на всё. Нет, всё-таки Лизок молодец! Анаган всё продолжал смотреть на гардеробную дверь, которая была чуть приоткрыта, буквально на сантиметр-два. «Был бы тут Огрон, — вдруг подумал про себя маг, — он бы не просто эту дверцу закрыл, но и подпёр бы стулом.» Очень часто их лидер мог просто убить всё настроение своим переменчивым маниакальным перфекционизмом. Однажды в Чехии, на пивном фестивале, он обругал какого-то бедного продавца, что тот то ли недолил, то ли перелил за «вот эту вот трещинку», которая, как ни кстати, была описана прямо по окружности деревянной кружки. Так мало того — пиво оказалось «недостаточно светлым и вообще не пивом, а бадьёй» нецензурной — но три порции светлой жидкости были оплачены в полную цену. — Анарушка? Анаган вернулся из своих воспоминаний двухсотлетней давности в настоящее, где в руках у него была женщина, горящая от нетерпения. Юлия Павловна странно смотрела то на него, то на гардероб, хмуря в беспокойстве брови. — Давайте так, — начал Анаган, — я допишу портрет Лизы уже после всего, у себя дома. Ваша дочь настолько прелестна, что её лицо и прямой стан отпечатались в моей голове с удивительной точностью. Недоумение исказило морщинистое лицо госпожи Грачевской: этот юный наглец, находясь в её и только её обществе, смеет так говорить о её кровинушке, когда уже должен был обласкать тело барышни вдоль и поперёк! Почувствовав перемену настроения, Анаган вновь впился в губы женщине. — Но, поверьте мне, этой копии никогда не превзойти свой оригинал, — отстранившись, он снова припал уже к шее, оставляя там алый засос. От такой неожиданности Юлия Павловна издала кроткий стон. В это же время из гардероба послышался резкий стук. Двое замерли, Грачевская тихо засмеялась: — Не бойтесь, это мой кот. Очень нетерпеливый… После последовала ещё одна пауза. Грачевская и Анаган тупо смотрели друг на друга. Именно в такие моменты тишины происходит что-то неотвратимое, что прерывает дальнейшее веселье. Прямо… Пря-а-амо-о-о… — Госпожа! …Да, прямо сейчас! На пороге показалась Манька, приближённая Лизаветы Остаповны, крупная баба, за ней — ещё две девчушки лет десяти-двенадцати, её дочки, прикрывшие от стыда глаза. Ни разу не смутившись, женщина вошла в комнату и забрала из рук художника Юлию Павловну, утащив в другой конец комнаты. Они стали тихонько шептаться, не без кудахтанья. Девочки всё ещё стояли у порога комнаты, разглядывая меж пальцев странного мужчину. Анаган посмотрел на них в ответ, поспешно застёгивая рубашку — щёлки, через которые можно было разглядеть две пары детских глаз, сразу же закрылись. Кудахтанье из угла комнаты прекратилось. Юлия Павловна, с полным ужаса взглядом, направилась к Анагану, по пути поправляя платье. — Лезьте в гардероб. Быстро! — Что? Зачем? — с ноткой протеста спросил Анаган, но покорно направился к двери. — Потом! Всё ещё находясь в фрустрации, Грачевская повернулась к выходу: — Манька! Два кофе! Мне как обычно, с молоком, и крепкий для-! Конец фразы Анаган уже не услышал. Дверь гардероба, мощная и толстая, пропускала лишь далёкие отголоски, тонувшие здесь в слоях платьев и верхней одежды, кое-где шуршала ткань. Под ногами была свалена огромная куча обуви — видимо, именно её разворотил котяра. Откуда-то сбоку в мага ткнулся стальной наконечник, как он предположил, зонтика. Тихо чертыхнувшись, художник замер. Итак, он застрял в доме женщины — прекрасной женщины, это безусловно! — к которой приехал, судя по всему, кто-то очень важный. Возможно, если он будет достаточно осторожен и тих, он сможет незаметно пройти к выходу и уйти домой, а там уже придумает, что сказать. А как же мольберт? Как же пальто?! Да и кот может напутать все дела, если так подумать. Кстати, что-то его здесь не слышно. Испуганно где-то притаился, что ли? — Эй, кис-кис-кис, — позвал Анаган, садясь на какой-то сундук. Но сел на чьи-то костлявые пальцы. — А-аяй! Мать твою, Анаган! Отдёрнувшись от сундука как от огня, маг быстро встал и уже было схватился за наконечник зонтика, но, увидев знакомую красную шевелюру, уставился на потиравшего кисть мужчину. — А ты уже что тут забыл? — Это мои слова, вообще-то! Чёрт тебя побрал, Огрон, хоть знак какой-то дал бы, что здесь сидишь! Вышеозначенный Огрон, всё ещё держась за придавленные пальцы, с глазами полными ненависти и злобы ко всему живому (в радиусе метра) и не живому, начал по-змеиному шипеть. Но все звуки, издаваемые магом, заглушились тонной одежды вокруг, отчего сцена приобретала ещё более нелепый окрас. — Чего? — спросил Анаган, когда лидер Чёрного круга закончил свою речь. Тот, к концу уже успокоившийся, снова от злости раздул крылья носа и уже более кратко выразился: — Чёрта лысого́! Как ты вообще тут оказался? — Дык я уже который день сюда приезжаю по заказу, я ж вроде говорил! Рисую портрет, у бабы мужа нет, хочет сына схоронить… Ай, ёмаё. В смысле, сохранить на память! — Да? — на грани безумства громким шёпотом спросил Огрон. — Ну так теперь схоронят нас! Ой! Прости! Я имел в виду «сохранят»! И с какого это у неё мужа нет, а? — Ты вообще о чём? — О муже её! Вон, приехал только что. — А она разве не вдова? — И откуда же ты это взял? — Откуда ты взял, что у неё муж есть? Дети не показатель того, что он жив! — А ты думаешь почему она нас сюда затолкала? И на правой руке след от кольца. Что, когда малевал её портрет, не заметил? Лоб Анагана сморщился на минуту от размышлений. В его голове образовалась какая-то путаница, старая информация конфликтовала с новопоступившей и не хотела складываться в цельную картину. Так он просидел ещё секунд пять, и свет озарения появился у него на лице. — А-а-а… — Ну, — Огрон присел на кучку обуви, — понял, наконец? — Ну так, нормально… — мужчина опустил голову. Н-да уж, сходил к холостячке. — К тому же, — решил добить лидер, — она мне как-то оговорилась, что от, якобы, него недавно приходило письмо с Екатеринодара. Можешь себе представить? Ехал в Петергоф — оказался на Кубани. Забавно, не правда ли? Вновь наступила тишина. На вешалках шуршали полами множественные бальные платья разных цветов и раскроек. Одно, не выдержав, соскользнуло с одного плеча вешалки и приземлилось на пол. — И? — Что? — Огрон поднял упавшее платье и свернул у себя в руках. — Что будем делать? — Анаган смотрел на другого мага с притворным чувством полной расстерянности. Может, лидер Чёрного круга сможет что-нибудь придумать? Огрон, хорошо знающий этот приём своего товарища, стал теребить оборчатый край юбки. Если уж он не мог ничего дельного придумать, придётся напрягать свой мозговой центр. Просидели так в шуршании кружев платья минуты три. Пока из-за двери не послышались голоса. — Знаешь что, — заговорил лидер шёпотом, — если у нас и был шанс сбежать, то мы его профукали прямо только что, — Анаган стал ещё понурее, впрочем, нервным он не выглядел. — И есть только один единственный выход из этой ситуации…

***

Огрон, конечно, не был в восторге от своей собственной идеи, но и ничего другого он придумать уже не мог. Использовать магию в таком маленьком пространстве для перемещения было себе дороже, а выйти незаметно уже не представляло возможности. Пока они бежали из дома Грачевских под задорные звуки двустволки, лидер Чёрного круга уже раз сто успел проклянуть быстроногого мага, который ради приличия держался от Огрона на расстоянии одного метра, не больше, не меньше. И почему они приняли этого балбеса в свою шайку? Он ведь и так особо ничего не делает, только лишний груз для них всех! И вообще было бы лучше без него — вся энергия от круга распределилась бы на троих, а треть уже больше четверти. Да и таких ситуаций было бы на порядок меньше! Но нет! Иллидис его пожалел, ведь лишние быстрые руки всегда не будут лишними! Ага, конечно! Добежав до ближайших кустов, маги расположились за зарослями, и Огрон начал молиться, чтоб их не нашли. Анаган тем временем пытался не увидеть фигуру с ружьём близ их убежища. Вроде отстал. Он ещё посмотрел на дорогу минуту-две и после спокойно уселся на землю. — Пронесло, — сказал он на выдохе. Потом взглянул на небо. На иссиня-чёрном густом полотне уже давно появились первые звёзды, расчерчивая небесную мантию созвездиями. — Уже почти восемь вечера, — сказал маг, быстро пробежав глазами по небосклону. Да, ориентация в местности была его самой главной фишкой хотя бы потому, что все приметы он запоминал быстро и умел ими же быстро пользоваться. Огрон стал ещё более раздражённым, чем был в гардеробе. Да, они прихватили пару платьев, чтобы не выходить совсем раздетыми на холод. Но пальцы уже отмёрзли, а лёгкий шифон помогал не то что слабо, а был полностью бесполезен против минусовой температуры. — Может, хватит пялиться на небо, а? — Да что ты такой нервный? Ну муж, ну стреляет, подумаешь! Чуть меня не задел, когда ты кинул на него то розовое шмотьё, с кем не бывает! — Ой, правда? А орать «За царя!» после нашего выхода тоже было моей идеей? Конечно! Зачем уходить тихо и без перепалок, когда можно это сделать самым запоминающимся образом? Ведь правда, да?! — Я, хотя бы, по делу важному приезжал, похабник! — От похабника слышу, натурщик фигов! Вдруг у кустов послышался хруст сломанной палки. Оба смолкли. Прислушались. Из-под кустов вылез серый заяц и, завидев двух мужчин с парой платьев на каждом, продолжил свой путь, как если бы он видел эту картину каждый день. Маги выдохнули, поиспепеляли друг друга ещё минуты три и тоже двинули по своему пути. Что же, они не будут удивлены, если завтра Думан придёт с новостью о двух сумасшедших идиотах, идущих в ночи с обёрнутыми вокруг них платьями. Стыдно им уже точно не будет: в Париже и не такое порой бывало, опозорились и забыли. А вот встреча с Грачевскими уже была не столь желанной…

***

Часы ещё не пробили полуночи, как горе-любовники уже были дома. Окоченевшие и уставшие, они шли, держась друг за друга, и рассказывали свои невероятные истории знакомства с Юлией… Как там её… Ай, неважно, всё равно не запомнят. — Я тогда играл у наших соседей, примерно месяц-полтора назад, — рассказывал Огрон, одновременно ведя Анагана и будучи ведомым им же. Дойдя до крыльца, они ненадолго остановились, чтобы привести в себя хоть какой-то порядок, а маг продолжал: — Вот играю я кого-то, уже не помню кого. И вижу — она вплывает в комнату, как испанский фрегат в английские воды, помнишь? — Анаган кивнул — зрелище, и вправду, незабываемое. Не испанской шхуны, конечно. — И что ты тогда сделал? — Я — ничего, — признался рассказчик, — а она… Эх… Я, значит, отыграл тот концертик — ей богу, композитора не помню, но легкотня полнейшая! Так вот, я отыграл, и она подошла и стала со мной заигрывать. То скажет, это скажет, слово за слово — и понеслось… А дальше как в тумане. — Это точно. Войдя в сени, Огрон и Анаган сразу притихли. Не хотелось бы привлекать к себе внимание остальных магов и Эйлин в частности. Вид их был шибко эксцентричным для понимания тех, кто не пережил их пробежки под луной в куче лёгкого тряпья под аккомпонимент ружейных выстрелов. Они тихо прошли в гостиную, но Огрон сразу же остановился. На немой вопрос Анагана, он лишь кивнул в сторону кресла, где расслабленно лежал Гантлос с книгой в руках. Сказать, что он точно спал, маги не могли. Часто их старший товарищ страдал от продолжительных бессонниц, и в такие периоды он тщетно пытался провалиться в сон. И лишь когда это было нужно, он прикрывал глаза и лежал так пять часов к ряду, пока не чувствовал прилив новых сил. Вот и сейчас его расслабленное лицо вовсе не давало полной уверенности в том, что он на данный момент находится в тёплых объятиях Морфея. Приняв это во внимание, парочка тихо проследовала к зажённому камину и стала греть свои конечности. Они уже почти отогрелтсь, как услышали тихие прыски смеха за их спинами. А вскоре один из этих прысков превратился в неугомонный гогот. — Ах-хазха-ха-ха-ха!!! — звонкий голос метаморфа, стоящего всё это время в тёмном углу, оглушил сонную дрёму дома, каким-то чудом не разбудив уже спящую Алину Фёдоровну. — Ой, не могу-у-уах-ха-ха! Гантлос пытался первое время держать своё лицо невозмутимым, но потом тоже присоединился к звонкому смеху Думана. В это же время оставшиеся маги прибывали в смешанных чувствах, пока Анаган тоже не начал похрюкивать от смеха. И Огрон, чтобы выпустить весь накопившийся пар, присоединился к всеобщему веселью их маленькой компании. Да, может они его иногда и бесят, заставляют идти на нежелательные жертвы, но это его семья, чёрт возьми! А родственников, как говорят, не выбирают. — Так, значит, муженёк всё-таки приехал? — вытирая слёзы, спросил Гантлос. — Не думал, что слухи так быстро распространяются, — съязвил Огрон, на что Думан хихикнул: — О том, что вы решили податься в прекрасные дамы? Так это уже давно… — Если кто и способен податься в «прекрасные дамы», так это ты, Димитрушка, — защищался Анаган. — Или мне лучше сказать Матрёнушка? Думан хотел было уже возмутиться, но Огрон их прервал: — Тебе, я смотрю, пуль над головой сегодня не хватило? Могу с радостью добавить. И прежде чем вы начнёте задавать вопросы, — выставил руку вперёд красноволосый маг, — расскажите, откуда вы знали про это всё и как давно? Гантлос лишь демонстративно вытащил белый конверт, лежащий между страницами толстого литературного журнала, и отдал его лидеру Чёрного круга. Тот не заставил себя долго ждать и быстро прошёлся глазами по тексту письма. Анаган тоже присоединился к чтиву, смотря через его плечо: — Глубокоуважаемый господин Грачевский Остап Андреевич — ну и имечко, конечно! — спешим Вам сообщить о непогашенном долге нашему прекрасному городу, который Вы имели честь — ух, как стелит-то, «имели честь», — взять у нашего губернатора, бла-бла-бла… Покорнейше просим, бла-бла-бла… До конца нынешнего года… После Анагану в руки попал конверт, на котором в графе отправителя значились два адреса: один в Петергоф, другой — в Екатеринодар. — Вот уж действительно мужика занесло с севера на юг. Небось, любовница или ещё что-то… — Ага, при такой жене изменять ещё с кем-то, — возмутился Огрон. — Да он должен ей ноги целовать, что она у него такая есть! — Холостячка в браке, ты имеешь в виду? — поинтересовался Гантлос, пока Думан краснел от злости и завести. — Да ты бы её только видел! Да она же просто фея… В смысле, ангел во плоти! Даже жаль, что действительно не фея… Ах, ты бы её только видел!..

***

Утром Алина Фёдоровна нашла всех четырёх её хозяев в гостиной: двоих на полу в платьях, другого — укутанным в плед в глубине кресла, и ещё одного — сидевшего за столом и пишущего что-то. — Доброго ут- — Где мой кофе, Эйлин? Жалобно вздохнув, девушка отправилась на кухню делать кофе и гадать, почему Олег Никодимович и Анар Гайдарович лежат в до боли знакомых женских нарядах. {1805 г.}