Одна тысяча сто семнадцать

Назавтра было солнечно и ясно, настолько ясно, что эта самая дневная прояснённость застоялась до самого позднего вечера, когда уже и откланялось в последний раз солнце и небо расцветили мелкие жемчужинки звёзд, только наливающиеся, набирающие силу. Казалось, ночь обещала быть безоблачно-светлой, такой, что видно будет даже самые мелкие насмешливо-холодные плевочки рассыпанного по синему бархату жемчуга. Лежать на постепенно остывающей от дневного жара крыше загородного дома не казалось чем-то не тем или неправильным — было в этом что-то пробирающе-приятное, давно знакомое и до боли и крупных мурашек близкое сердцу. Сонхва лежал на чуть тронутых мхом и лишайниками железных листах, подложив руки под голову и позволяя тёплому ночному ветру трепать влажные после душа волосы, ласкать кожу. Слушал шорохи теряющегося в траве и кронах деревьев ветра, вдыхал полной грудью настоящий воздух, совсем не такой, как в пыльном, торопливом и загазованном Сеуле. Здесь, в деревне Хонджуна, куда они приехали на каникулы, время если не остановилось, то текло очень и очень медленно, размеренно и неторопливо. Потому что торопиться было некуда да и незачем. Всё здесь жило своим ритмом, успокаивало, баюкало и влюбляло в пейзаж. Оставшись в одиночестве, Сонхва насчитал тысячу сто семнадцать звёзд, пока его не сбили. Негромко скрипнули под чужой тихой поступью прелые ступеньки деревянной лесенки, приставленной к стене, простучали босые ноги по тёплой крыше. Хонджун уселся рядом, подсвечивая лицо Сонхва маленьким карманным фонариком, устраивая между ними тяжёлую энциклопедию и карту звёздного неба, тёмно-синий бархат которого мелкими проблесками мелькал в тонких стёклах изящных очков, красиво оттеняя кофейную тьму глаз. Хочется молчать, слушая шелест пожелтевших от времени страниц книги, постукивать по нагретому металлу отросшими ногтями и пить принесённый в термосе имбирный чай, деля с Паком одну чашку на двоих, поддаваясь окутывающей деревенской романтике — тоже одной на двоих. Только говорить не хочется, не хочется нарушать обволакивающую изнутри полуночную тишину. — Так ты, — всё-таки нарушает общее молчание Сонхва, пока Хонджун мелко бегает взглядом по запачканным воском страницам книги, вычитывая что-то про созвездия и скопления звёзд. — Правда не хочешь? — М? — Ким поднимает глаза на старшего — тот лежит полуприкрыв глаза и сильно закинув голову, подставляя лицо порывам тёплого ветра. — Быть друзьями, — поясняет Сонхва, кожей чувствуя вопрос Кима, тактично оставленный красиво болтаться в воздухе. — Ты написал мне это, а потом позвал сюда на каникулы. «Это было очень странно» — У тебя что-то случилось? Хонджун в задумчивом молчании укладывается рядом, оставляя между ними расстояние в ширину старой толстой энциклопедии, пожелтевшие страницы которой едва заметно приподнимает ветер, не в силах перевернуть. Не рассказывать же сразу всю подноготную, верно? Они с Сонхва знакомы уже очень давно, но это не отменяет того факта, что Пак в любой момент может выкинуть какую-нибудь херню с абсолютно спокойным лицом и сделать вид, что так и было. К тому же Ким не знает, как старший отреагирует на это. Он наблюдает за дыбящимися листами с заломанными уголками, мягко, почти любовно поглаживает кончиками пальцев старинный переплёт с побитыми уголками и тяжёлой шнуровкой. Ему есть что сказать, но Ким возвращает взгляд на звёзды в чистом-чистом тёмно-синем небе, в его глазах отражающееся со всеми его звёздами и существующими галактиками. И Сонхва хочется этот тёмно-синий бархат по ниточке распустить, в клубочек смотать и Хонджуну в ладони положить, чтобы под руками всегда была его мягкость и вакуумная прохлада. Потому что Хонджун, к которому у Пака только скрытые от всех, но самые нежные и далеко не дружеские чувства, всего этого заслуживает больше, чем сам Сонхва. Он, конечно, любит звёзды, астрономию и прочую херню о космосе, галактиках и планетах, но вы когда-нибудь смотрели в глаза человека, который этим буквально живёт? Сонхва смотрел и продолжает смотреть, потому что помимо звёзд, Млечного пути и его самого у Хонджуна в глазах вся его огромная и необъятная душа со всеми её проблесками и всей своей теплотой отражается. Душа живого, настоящего и любящего человека, которого не любить нельзя. Он был из тех, кто за один свой вид и существование заставляют звёзды по одной с неба снимать и в свой карман складывать. И в Ким Хонджуна Сонхва по-детски наивно влюблён уже очень и очень давно, ещё в тот самый момент пообещав себе присматривать за ним, чтобы никакая печаль не посмела отбросить тень на смеющиеся яркие глаза. Джун любил звёзды и был самой яркой звездой, а Пак был готов ещё очень и очень долго на эту самую яркую звезду молиться. Потому что впервые к кому-то он настолько сильно что-то чувствует, что сам себя за этим теряет. Теряет себя, но обретает гораздо больше. — Да, на самом деле, — Хонджун, протирает стёкла очков подолом футболки, старательно удерживая взгляд в тёмно-синей глубине. Он знает, что взгляд Пака, направленный на него, приправлен едкой грустью пополам со справедливой обидой, но старший молчит, предпочитая слушать именно слова самого Хонджуна, нежели строить догадки самостоятельно. Ким ценил то, что Сонхва не бежит впереди планеты всей, пытаясь угадать, что же имел ввиду младший, и ценил не только это. Сонхва был… мягко говоря, не самым простым и не самым обычным человеком, которого и с сотого раза не понять, но с которым хотелось быть. Не друзьями, но это Хонджун понимать начал далеко не сразу. Не сказать, что он жалел — опыт был полезным. Хотя, почему — был? Есть и сейчас, и, Ким надеется, будет и дальше. Пак сложный, но совсем не плохой. В него бы нырять дальше, сильнее, глубже, высматривая и ранясь о новые, неизведанные грани его характера, которые он успешно прячет в глубине души, но которые не боится открывать и показывать Хонджуну, заботливо заклеивая чем-то мягким острые углы, о которые не то, что пораниться — разбиться вдребезги можно, как о лезвие бритвы, пуская по смуглой коже алую-алую кровь. Пока что Хонджун насчитал в нём тысячу сто семнадцать граней, и это, кажется, далеко не предел. — Хон-а? Нет, Хонджун не любит Сонхва. Либо потому, что сам ещё не определился с тем, что к нему чувствует и чувствует ли вообще, либо потому что сам Пак не подпускает его к себе ближе им самим дозволенного, и, как следствие, не позволяет любить себя. — Просто, — Хонджун выдыхает на ладони, как делает обычно, когда становится холодно — с погодой совсем не вяжется, тепло и влажно, — Как тебе сказать… — Как есть, желательно. Сонхва в курсе, что Джун будет говорить много и долго, завуалированно, кружить вокруг определённого ответа, не сказав его в итоге. Поэтому просто продолжает смотреть на звёзды, отражающиеся в стёклах очков Кима. Мелкий отблеск от прочертившего небо метеора отражается на мгновение в тонком стеклянном кольце на большом пальце маленькой аккуратной ладони, разбиваясь о тонкие грани на мелкие-мелкие частички, мелким крапом оседающие на коже. Словно с руки Хонджуна скатилась маленькая звезда, затерявшаяся в яркой бахроме изумрудно зеленеющей в темноте травы. Её хотелось поднять, обратно в это кольцо возвращая, чтобы рассветить его изнутри мягким отсветом. — А если я не знаю, как это сказать? — А если я скажу? — Что? — Хонджун поворачивает голову к Паку, всматриваясь в его лицо большими внимательными глазами, ровно в центре которых снова отражался Сонхва, а за ним — деревенский ночной пейзаж, серый и унылый, но даже он превращался в произведение искусства. Магия какая-то. — Хотя бы то, что тебе идут звёзды в глазах. И эти, и те, что сияют ярче существующих, когда ты улыбаешься и смеёшься над моими несмешными шутками. И выглядишь живым, всегда. Не как остальные — они лишь пытаются. А тебе и пытаться не надо, потому что незачем, и ты потрясающий в своём живом непостоянстве. Весь его мир сосредоточен в постоянном монохроме, в котором цветным пятном выделяется только алмазное небо. Хонджун смотрит на Сонхва очень странно, нечитаемо, словно стараясь забраться ему в голову и считать, о чём он думает. Но пробраться дальше колких карих глаз не может. Только руку вытягивает, смахивая аккуратно с чужого лба упавшую прядку чёлки. И столько нежности и осторожности в этом движении, что рассыпаться бы от мурашек, пробивших до самых костей. У Пака на затылке волосы встают дыбом. — И? — И, — Сонхва прочищает горло, мягко улыбаясь. — И ты заставляешь любить звёзды больше, чем уже есть, хотя больше уже некуда. Хонджун рвано и даже немного обиженно выдыхает — он ведь совсем не это хотел услышать. Глупо было вообще на что-то надеяться. Теребит чуть нервозно подол лёгкой футболки, пока взгляд к небу возвращает, и думает над тем, что сказать в ответ. И стоит ли вообще что-то говорить. А может всё это вообще прекратить? Позвать Пака спать, оправдываясь дневной усталостью… И кем он после этого будет? — Так ты правда больше не хочешь быть со мной друзьями? — голос Сонхва чуть глуховат и приправлен щепоткой опасения и пряностью лёгкой обиды — почти не чувствуется, но смакуется на языке неприятным осадком, который ни сглотнуть, ни выплюнуть, лишь перекатывать по зубам и рёбрам языка, как горячую свиную шкварку. — Да, — просто отвечает Хонджун, наконец собираясь с мыслями и садясь на медленно остывающей крыше. — Я больше не хочу играть с тобой в друзей, потому что сам в себе не уверен: что чувствую, чего не чувствую, чего хочу, чего нет. А с тобой только так и получается, и это очень огорчает и разбивает сердце. Потому что Пак Сонхва гораздо больше, чем друг, и именно он — резон постоянных Хонджуновых улыбок и звёзд в глазах. И он всегда на его стороне. Даже когда его нет рядом. Хонджун удивляется, как можно быть таким вездесущим, успевать везде и всюду, при этом уделяя почти всё внимание ему. — В последнее время я часто листаю разные книги и форумы, в попытке найти что-то более яркое, чем есть на небе, — Ким чуть запрокидывается назад, вытягивая руку к небу, а за вторую его ловит Сонхва, без особого разрешения переплетая их пальцы, удерживая на весу. — И знаешь, всё мимо, потому что одна звезда, на которую я хочу смотреть, постоянно кутается в чёрное и не даёт себе сиять. Я перелазил тысячу сто семнадцать страниц текста, затормозив только на одном имени, которое меня больше всего цепляет. Сонхва слушал его с нескрываемым интересом — простой, домашний, в котором не осталось ни грамма от дневного дорожного пафоса. Даже смотрел он по-другому — тепло и открыто, как смотрел только на Хонджуна — он заметил, сделав для себя какие-никакие выводы. Пак слушал монолог молча, не перебивая, не спрашивая ничего — так внимательно, что, казалось, скоро даже рот откроется. — И каждый раз, когда я терял эту звезду из виду, мне казалось, что я теряю воспоминания о ней. Но знаю, что эта звезда всегда на моей стороне, куда бы я ни пошёл, что бы ни сделал. И знаешь, спасибо тебе, что присматриваешь за мной. Джуну доставляет нереальное удовольствие смотреть, как непонимающе хлопает глазами Сонхва, чуть сильнее сжимающий пальцы на его ладони, как в них мелькает тонкая тень сомнения и непонимания. Он смотрит потерявшимся ребёнком, пытающимся найти в толпе свою мать, цепляется за Хонджуна, как утопающий цепляется за соломинку. Монохром в его глазах расцвечивается желтизной чужого спального комплекта, измаранного немного ржавчиной и грязью, раскинувшейся над ними тёмно-небесной синевой с всё ещё россыпью жемчужно-белых холодных звёзд. — И… — И когда я говорил, что больше не хочу быть с тобой друзьями — я имел ввиду только друзей, Хва-хён, — улыбается Ким. — Не знаю, что ты скажешь, но моя совесть теперь чиста, потому что я был искренен. Хонджуну кажется, что он почти слышит в голове Пака натужный скрип шестерёнок, отчаянно отбивающих «спасите наши души». Старший, кажется, даже моргает в такт этому скрипу. Сонхва — отличный актёр и лгун, который даже в чувствах своих красиво признаться не может. Для него поразительно любить кого-то, хотя он даже к себе требователен настолько, что полюбить не в состоянии. — То есть, — прокашливается Пак, садясь следом за Джуном. — Ты мне в любви сейчас признался? — А что, не похоже? — Учитывая то, что я без понятия, как это делается, то да, — кажется, вместо обещанного прояснения и облегчения у Хва в глазах мелькает почти истеричная смешинка, передающаяся ещё и Хонджуну. И непонятным остаётся, как и на что реагировать, потому что это кажется чем-то, что не здесь и не в его реальности. Сонхва казалось, что его невозможно любить в силу колючего и неопределённого характера. — Если ты признался, то я… Честно, я без понятия, что тебе ответить. А если я не смогу? — Любить меня? — Да. — Тогда, — Ким поправляет на носу очки, удваивая в них отражения звёзд и старшего. — Тогда люби меня. Просто люби. Не будь уверен, что будешь любить завтра, не будь уверен, что сможешь это делать через год. Просто люби меня сейчас, если я твоя самая яркая звезда. Неловкая напряжённость рассеивается как по щелчку пальцев, стоит им двоим крепко обняться, тихо посмеиваясь от нахлынувшего облегчения в плечо друг дружке, несмотря на страх Сонхва и осадочную нервозность Джуна. Паку правда страшно соглашаться на чью-то любовь, потому что он не уверен, что сможет дарить эту же любовь в ответ, но готов согласиться на ту, что обещает соблюдать личные границы и ни на йоту не сомневаться в чужих словах. Он нестабилен и непостоянен -колышется из крайноси в крайность, как стрелка автомобильного спидометра, но это он. И он жив. А Хонджун и не требует от него чего-то постоянного, чего-то идеального, позволяет быть самим собой. — А давай встречаться? — Чего- — Нет, ну ты представь, как все охренеют, когда узнают! — Ким Хонджун, ты придурок. Хонджун и не против, потому что легко-легко, почти невесомо, мажет без спроса губами по чужой гладкой щеке — опять так нежно, как только может, — и прячет лицо обратно в плечо. Потому что он любит Сонхва, принимает это и понимает уже очень давно. «Ты — это ты. И я люблю тебя» — Ну ладно, уговорил. И в теории Сонхва знает, что если он будет любить кого-то — то искренне и безвозмездно, потому что только так и умеет, наверное. Это только его, а вместе им предстоит узнавать друг друга очень тщательно и досконально. А он и не против. Поэтому до самого утра они ещё просидят на крыше, редко переговариваясь о чём-то и вслух считая звёзды, вновь сбиваясь вместе на одной тысяче ста семнадцати, и молча обещая провести ещё не одну такую ночь под ярко-алмазным небом. Потому что назавтра снова будет ясно и безоблачно.