primula

слепой приходит, когда в четвёртой все кошмары уже прогнаны македонским. он заглядывает в ванну, напряжённо стоит в темноте напротив зеркала пару минут, стряхивает что-то со своих плеч и босыми ногами идёт к кровати. сфинкс подходит к нему, когда в комнате слышно лишь постоянное чужое ёрзанье, доносящееся с общей и вдобавок откуда-то сверху. с окна ощутимо поддувает — настоящая погода равняется со своим календарным наименованием, пролезает в щели, переступает дверные порожки, хозяйничает, расталкивая всех по углам на свой лад. в чуть приподнятой голове чёткости вопроса больше, чем во всех сказанных курильщиком фразах. слепой забирается на кровать с ногами, и она вся в песке и засохшей грязи, в неясных разводах, пятнах крови и в остатках леса. сфинкс возвышается рядом тёмной фигурой, подсвечиваемой заглядывающей луной; что-то внутри замирает, замечая отголоски тех мест, настороженно приподнимает уши и просит держаться подальше, но не в каждом случае нужно слушать своё нутро. дом никогда не спит. полуночников не смущает выключенный свет. раз на раз не приходится, как за дверью проплывает полоска мигающего света от фонарика; если подойти ближе и выключить свои мысли, можно услышать, как по стенам шкребут карандаши и маркеры, перекрываются старые надписи, появляются новые сплетни и объявления. побыть одному в доме не получится, как бы умело ты не прятался. другое дело, когда с кем-то лучше, чем с самим собой — редкость, почти раритет. протезы громоздкие, холодные, чужие. сфинкс предпочитает руки слепого, потому что они — как свои, а эти — лишь обман для всего мира. но он всё равно протягивает бесчувственный пластик, начав скрупулёзно выбирать листья из чужих волос. слепой усмехается не слышно, еле заметно, в темноте — не видно вовсе, но сфинкс знает, что уголки губ его чуть дрогнули; потому что знает самого слепого в принципе. иногда запрещённое в этих стенах время стирает свои границы окончательно — и останавливается. вставшим в груди воздухом всплывает так и непроизнесённый разговор, потому что для него всегда не место; сфинкс лишь качает головой — в следующий раз, только не сейчас — я всё ещё не готов. слепой не прикрывает веки и кажется, будто он смотрит куда-то за скальп, в ту вьюгу кусающих мыслей. он достаёт откуда-то сигареты, даже не дёрнувшись, и сфинкс понимает это, лишь когда перед глазами вспыхивает огонёк зажигалки — и в губы тычут фильтром, даже не спросив, хочет ли сфинкс курить; он затягивается и думает почти вслух. застревать в моменте почти пугающе, но слепой сидит напротив и выглядит непоколебимо — как всегда, так что это даёт слабую надежду; ясного завтра не будет, потому что табаки прогнозировал туман. когда в дыму теряется сгорбленная спина, слепой тушит сигарету, будто бы его целью было создать хлипкую завесу, что расползётся по комнате в скором времени, но сейчас — она облаком вокруг них и теперь не видно — точно. — почему ты не спишь? — спрашивает слепой, чуть откинувшись назад, будто дом поймает его под спину своими руками и не даст упасть на скрипучие пружины. сфинкс смотрит на него почти обвиняющие, и слепой морщится — я всегда так задерживаюсь. у сфинкса никогда не входило в привычку объяснять хотя бы одну четвёртую своих действий — он делает то, что считает нужным, а как воспримут это другие и что подумают — разве это его проблемы? но он объяснит, разложит по полочкам, будет диктовать по слогам — если захочет, чтобы конечное осознание было таким, каким ему требуется. сейчас он не намерен даже дышать с намёком на ответ, разговор — слишком высокая планка этой ночью. нанетта стучит своими когтистыми лапами по шкафу. она не спит вместе с ними, в её вороньих глазах блестит ценность момента, и сфинкс начинает жалеть, что дым развеивается слишком быстро; слепой, хоть и ненадолго, умеет прятать. в длинных, обшарпанных рукавах чёрной кофты прячутся холодные паучьи пальцы с грязью под ногтями. у слепого на языке привкус побелки и крыс; он шарит рукой по тумбочке, чтобы найти заботливо оставленную македонским чашку с уже остывшем чаем и притащенное табаки печенье; теперь на его кровати ещё и крошки. сфинкс отходит, когда начинающийся дождь просяще стучит по окну — его никто не впускает, и он усиливается, раздражаясь. в темноте ванной разглядеть своё перекошенное отражение сложно, но сфинкс опирается спиной на кафельную стену и долго вглядывается в свои плывущие очертания. он бы хотел верить в призраков и взваливать на их неупокоенные души эти искажения, что так явно показывает ему зеркало, но не сегодня. ему нужно время, чтобы подумать — обо всём, что происходит — снова. пары минут в пахнущей плесенью и хлоркой ванной мало настолько, что это даже не входит в десятую процента — у сфинкса в голове бедлам, заруиненные города и пеплом осыпающиеся фениксы — и он не в силах собрать это обратно. слепой приходит, чтобы молча потянуть его за футболку с собой, и сфинкс, оттолкнувшись от стены, идёт. сфинкс молчит, когда с него снимают протезы. молчит, когда кивком приглашают сесть рядом на кровати. молчит, когда ему снова предлагают сигарету — и затягивается. кто-то в общей горе одеял и тел бормочет себе под нос бессвязные слова — то ли кого-то зовёт, то ли проклинает, но никто не приходит и даже не спотыкается на перекрёстке. сфинкс запрокидывает голову и держит дым до горечи на языке. слепой копошится, складывает окурки в стеклянную, потресканную пепельницу; сфинкс несильно ударяет своим коленом по его — успокойся. в осунувшемся лице усталость, но сфинкс видит за этим мелькающую в связке вен потерянность. он двигается ближе. двигается, чтобы уткнуться носом в спутанные волосы. и слепой замирает. — от меня несёт лесом, — говорит он, как обвинение в свой адрес. сфинкс тяжело вздыхает почти ему в ухо — со скачущим раздражением, которое бежит мурашками по плечам. — ты пугаешь не тем, — сфинкс говорит шёпотом, почти неслышно, но выходит всё равно чётко. слепой падает на кровать и прячет лицо в руках. он размеренно дышит и почти кажется, будто спит, но его пальцы подрагивают, как у человека, готового вскочить и начать куда-то собираться, и сфинкс это замечает. он сидит на чужой кровати, пока рассвет не шкребётся в комнату слабым светом, еле пробивающимся сквозь туман. проснувшийся македонский предлагает заварить ему чай.