Будьте взаимно вежливы

      Бегущая строка в вагоне метро спешила напомнить, кроме остановок, ряд правил, среди которых затесалось любезное: «Будьте взаимно вежливы».       Мне потребовалось несколько секунд, чтобы пронять смысл и неиронично засмеяться. А засмеялся я громко и привлёк внимание. Внимание мне никогда не нравилось, поэтому я отвернулся к углу, но не удержался и поднял глаза на табло.       После трёх точек оно высветило: «Ты серьёзно?».       Ещё как!       Я поправил наушник в ухе.       «По-твоему, это неправильно?»       — По-моему, это всё фарс. Здорово, что просят быть «взаимно вежливыми», но что от этого меняется? На одного вежливого человека найдётся сто невежливых, и что взять с этой строчки?       «По-твоему, неправильно быть вежливым?»       Поезд начал замедляться.       — По-моему, правильно расставлять приоритеты, а вежливость в наше время предлагает свои приоритеты прятать под ковёр, — с качком вагон остановился и открыл двери.       «Ты…»       Бегущая строка не успела за мной.       Я накинул капюшон, скрывая от бокового зрения названия станции, и поспешил к эскалатору.       Телефон завибрировал. Пришло несколько оповещений. Я по привычке нажал на одно и закатил глаза.       От табличек я мог легко скрыться, а вот от телефона — нет.       «Ты подменяешь понятия. Нет ничего зазорного в том, чтобы быть вежливым с другими и чтобы другие были вежливы с тобой…»       Сообщение растянулось как древнеегипетский пергамент, и я закрыл его.       — Да-да. — Я вжал наушник в ухо. — Вежливым в вежливом обществе быть нормально, но, если общество не такое, от вежливости толку нет. Закончили. — Я опустил руки. — Очень надеюсь, что закончили.       На улице встретил леденящий ветер. Я застегнул куртку и присмотрелся к рекламным баннерам: они рекламировали сопутствующие фотографиям товары.       Славно.       Я вынул наушники и положил их в карман.       В наше время очень просто скрывать свою ненормальность.       Домой я вернулся после двенадцати. Судя по обуви, Артёма ещё не было.       Я принял душ и сразу завалился спать, но потом вспомнил про сообщения. Пришлось искать телефон среди вещей, потому что я забыл, куда именно его положил.       Яркий свет неприятно ударил по глазам, напрочь сбивая сонливость. Ничего важного, к моему облегчению, не было.       Я убрал телефон под подушку и закрыл глаза.       В следующий раз я проснулся, когда услышал хлопок двери и приглушённый смех. Артём. И кто-то ещё. Они топтали ногами и быстро пробирались в его комнату. Они вели себя именно так, когда хочешь быть тише воды, ниже травы, но всё выходит с точностью наоборот. Я начинал заводиться: в желудке вспыхивал жар, и я с силой уткнулся в подушку и закрыл ладонями уши.       Наушники остались в куртке!       Они снова хлопнули дверью и стали тише. Но ненадолго: то и дело были слышны их разговоры, а потом и стоны. Я закатил глаза.       Блядские придурки.       Я не нашёл ничего под рукой, чтобы кинуть в стену и не мог встать, чтобы постучать в стену или найти то, чтобы мог кинуть. Только телефон. С опасеньем я разблокировал его. Прогноз погоды сменился очередным сообщением: «Ты всегда можешь поговорить с Артёмом об этом».       — Я, блядь, с ним всегда разговариваю.       Заблокировал телефон и сбросил его на пол. Лёг на бок, подушку прижал сверху и крепко закрыл глаза.       Не помню, в какой момент заснул, но точно помню, что периодически просыпался и продолжал слышать их разговоры, охи и вздохи.       В семь часов я проснулся окончательно, разбитый и усталый. Будто вкалывал всю ночь и собирался пойти на шестичасовые пары. Мне повезло, я не вкалывал всю ночь и на пары мне не было нужно.       Артём и его дружок… в желудке снова зажгло. Я вскочил и вылетел из своей комнаты, принимаясь дубасить в дверь Артёма. Так громко, как только мог.       Из-за двери послышались недовольные стоны, а потом быстрые шаги.       Артём, голый, открыл дверь. В комнате было совсем темно.       — Сколько раз мне надо это повторять? — начал я. — Сколько, блядь, нужно договариваться, чтобы ты снова кого-то привёл?       — Да… я знаю, налажал, — смято и сонно ответил Артём, и по виду он ни хрена не сожалел. — Извини.       — Да поебать. Тебе же похуй! Каждый раз похуй, когда я прошу писать мне, предупреждать заранее, если такое будет.       — Слушай, чувак, — из комнаты донёсся чужой голос.       — Захлопнись! Я не с тобой разговариваю. Ты меня бесишь, — я указал на Артёма, а он скривился, — эта ситуация меня бесит, меня бесит слушать ваши оры и стоны, бесит, что я не могу, блядь, выспаться в свой выходной…       — Я понял…       — …а ты вечно шляешься где-то и потом не проявишь и капли такта, чтобы вести себя подобающе. Сколько тебе нужно это разжёвывать и объяснять? Мне что, блядь, нужно на другом языке разговаривать?       — Мир.       — Устроить какое-то представление, чтобы твоя башка подумала заранее мне позвонить и написать, что сегодня ты будешь трахаться?       — Мир!       — Я, блядь, понимаю, у тебя активная половая жизнь и всё такое, но мне насрать. Понимаешь? На-срать! Потому что дома я хочу отдыхать, или отдыхать там, где не будет тебя и кого-то ещё. — Я махнул в его сторону.       — Мир, я понял, хватит.       — Ни хера не хватит.       Я ударил дверью его комнаты и пошёл в свою.       — Не хлопай!       — Заткнись!       Своей дверью я тоже хлопнул, но, когда сделал шаг, упал на пол.       Вся злость слилась с меня как вода.       Я начал дышать через рот.       Было тяжело. И больно. Хотелось плакать. Я не мог подняться. Попытался, согнулся, как гусеница, но завалился на бок.       Опять. Почему это всегда происходит?       Почему меня не слушают? Почему моё мнение не важно? Почему никому до меня нет дела?       Меня начало трясти, а потом прошибло слезами.       Почему я ничего не могу сделать?       Внутри стало гнусно.       Почему всё возвращается к этому?       — Мир, Мир. — Артём звал и потряхивал за плечо.       Я открыл глаза. Заснул. Наконец-то я заснул, а Артём снова всё испортил.       — Отвянь. — Я хотел скинуть его руку, но только невнятно для себя брыкнулся телом.       Сил не было. Точно.       Я заснул на полу, казалось, меня приколотили к нему. И, в общем-то, я не был против: лежать весь день, завтрашний и всю неделю.       — Может, тебя на кровать перенести? — спросил он.       Это что, проявление заботы?       — Зачем? Ты меня разбудил.       — Я думал, ты сознание потерял!       А теперь мне нужно размягчиться его беспокойству?       — Я думал, ты что-то уронил. Не стал к тебе лезть, просто потом заглянул, а ты на полу.       — Я не терял сознание, — попытался сам встать, опереться на руку, но не смог поднять тело.       А Артём это видел. Чёрт его…       — Слушай, извини, правда, я всегда…       — Да плевать мне на тебя. — Я положил руку на ухо.       Именно сейчас стало чертовски обидно и слёзы снова подступили.       Что толку с этих «извини», если ничего не меняется? Тупая формальность, которая якобы всё уладить и разрешит конфликт.       Ни черта она не уладит.       — Тебе помочь? — спросил он.       — С чем?       Конечно, я был недоволен, бубнил и не хотел его видеть, а он вёл себя так, будто готов загладить вину. Только что он сейчас бы ни делал, вины это не загладит. Нужно меняться, делать что-то именно со своим поведением, чтобы потом оно не причиняло вреда.       Я препирался несколько минут, потом Артём помог добраться до кухни, усадил за стол и поставил разогреваться еду. По моей просьбе принёс телефон. Он оказался дико тяжёлым и грозил вывихнуть кисть.       — Надо было раньше съехать, — пробормотал я и открыл браузер.       Я не успел ничего ввести в поисковой строке, как начало выпечатываться послание: «Ты знаешь, он сожалеет».       Я скинул телефон на пол. При Артёме. Он это видел.       Я начал глубоко дышать, опираясь локтями на стол и закрыв руками глаза.       Чего мне только не хватало, так это наставления от галлюцинации и расшифровывание слов и поступков других людей. Если бы мне было до этого дело…       Иногда это смешит, а иногда выводит из себя.       Будто мне есть дело до того, что Артём сожалеет.       Микроволновка звонко пропищала.       Артём достал тарелку с полуфабрикатами и поставил передо мной. Вилку любезно протянул.       Не знаю, что было хуже в этой ситуации, моё состояние или щенячье лицо Артёма, который будет тереться возле меня, пока я не вынесу конечный вердикт. Неважно, какие слова стоят до и после, важен только результат. От него и движемся.       Я взял вилку. Она тоже была тяжёлой и тянула меня вниз.       Я устал.       Запах мяса был слишком сильным и вызывал тошноту. Я прикрыл нос рукой. Было противно. Ужасно противно. Вкус на языке тоже был сильным. Я выронил вилку, заставляя с себя жевать.       — Мир, слушай, — подступился Артём. Знаю я, что он сожалеет. — Если тебе так плохо, может быть, в больницу? Такси возьмём, я заплачу.       Я посмотрел на него. Стоит отметить, что выглядит он не лучше меня.       Я проглотил слюнявый комок и опустил голову в тарелку. Было ещё много.       — Я просто устал. Высплюсь и всё будет нормально.       Я отвёл глаза и понял, что неосознанно ищу галлюцинаторные надписи-подсказки. Они так часто показываются, что иногда не видеть их кажется большим достижением. Но, как оказывается, я сам в них ищу помощь. И пусть они слишком оптимистично смотрят на нынешнее общество, иногда они попадают настолько метко в тему, что мне кажется, будто сам бог-боженька посылает мне ответы с неба.       Да уж, если бы так было, всё было бы намного проще.       — Извини, — вздохнул Артём.       Что толку?       Я посмотрел в окно. Никаких надписей. Я посмотрел в пол. Телефон чёрным экраном смотрел на меня и намекал, что, если я что-то хочу узнать, надо взять его в руки.       Обойдусь.       — Я съеду. Ни мне, ни тебе не придётся ничего выслушивать. Лучший вариант.       Я поднял вилку со стола и взял следующий кусок.       Жить с Артёмом было удобно в финансовом плане. Я платил только за счета, потому что квартира принадлежала ему. Так я смог накопить достаточно денег для себя. На предпоследнем курсе он вбросил объявление в группу, что ищет сожителя, и я не думая согласился.       С ним никогда не было проблем в общении, в квартире каждый был сам за себя, чужой беспорядок никого не трогал, да и проблемы с ночной жизнь имели характер исключения, нежели правила: это не случалось каждый день, даже не каждую неделю, но именно в последнее время они участились. Это был, наверное, раз третий за полторы недели. Когда мы только начинали жить вместе, он предупреждал, сначала звонил, потом писал, потом начинал писать чуть ли не на пороге, и вот сейчас он не предупреждает никак вовсе.       Во мне было вспыхнула злоба, но она мигом потухла как влажная спичка. Сейчас не зажжётся.       — Можешь водить кого угодно, когда захочешь. — Я даже смог усмехнуться, но Артём никак не ответил.       Я из интереса посмотрел на него. Голова виновато опущена, левая рука вцепилась в правый локоть. Может быть, он почувствовал мой взгляд, поэтому посмотрел в ответ.       Да, он выглядел так же плохо, как и я.       — Понятно, — давно я не слышал его голос таким приглушённым.       После того, как я поел, Артём любезно помыл посуду. До комнаты я добрался сам, опираясь на стену. Ноги не могли вынести веса собственного тела. Удивительно. Удивительно, мать его.       Артём зашёл почти сразу, вернул телефон. Я даже сказал «спасибо».       Поиск квартиры решил оставить на потом, когда станет лучше. Последнее, что я сделал за день, была проверка сообщений — ничего важного, ничего поучительного, кроме исчезнувшей заметки «Заботься о себе».       Меня разбудил телефон. Сначала я подумал, что это будильник, но потом понял, что мелодия другая, — мне кто-то звонит. Я полностью проснулся, спохватился, но тут же лишился сил, падая обратно на кровать.       В комнате было слишком светло. Мне нужно было быть на работе в восемь, сейчас как минимум девять. Наверное, это Максим. Надо ответить.       Я потянул руку к телефону и понял, что не могу дотянуться. Понял, с каким трудом вытягиваю руку и как этот телефон брать не хочу. Не хочу и не могу. Зачем мне это вообще?       Слова были такими весомыми, что буквально несколько секунд хватило на то, чтобы остаться лежать на месте и ждать, когда вызов прекратиться и я продолжу спать.       Ну нет, надо вставать и идти. Это моя работа. Максим один не справиться. Он положился на меня и…       Было ужасно осознавать, что мне плевать, кто там на меня положился и что мне надо выполнять свои рабочие обязанности. Зачем? Какой в этом смысл? Если я съеду, зарплаты, скорее всего, еле-еле будет хватать, чтобы спокойно жить. Я сам не понял, как это привязалось к моему состоянию, но внутри я был очень уверен, что всё это взаимосвязано. Перееду, придётся искать другую работу, заново там обживаться и узнавать, видеть больше всякой письменной мелочи и больше читать напутствий и раздумываний галлюцинаций о том, что и как надо делать, и снова, по новой, каждый день, каждый час, если не каждую минуту.       Телефон заглох, а я начал дышать почти панически через рот.       Как же я этого не хочу.       Я еле дотянул одеяло до шеи и зарылся в него.       Я устал. Я слишком устал от всего этого.       Телефон звонил ещё несколько раз на протяжении дня, но я так и не взял трубку. Я даже не вставал, изредка выпадал в сон, а потом просыпался и думал, что даже пить не хочу, не хочу есть и в туалет тоже не хочу. И меня вполне устраивает продолжать лежать и ничего не делать.       Наверное, это лучшее, что со мной случалось.       Следующий раз я проснулся, когда в комнату стучал Артём.       — Мир? Ты здесь?       Отвечать я не хотел и глубже зарылся в одеяло.       Через несколько минут телефон опять начал звонить. У меня уже голова раскалывалась от музыки, но отключить её я не мог. Надеялся, что телефон скоро разрядится, чего он никак не делал.       — Мир?       Я уже хотел сказать, чтобы шёл, но понял, что ничего не могу сказать — слова застряли в глотке, и говорить их невыносимо тяжело, так же, как вчера было держать телефон или вилку, так же, как сегодня поднять руку и ответить на звонок. Тошнотворные мурашки расползлись по телу, что я только закрылся в себе и стиснул, как мог, зубы.       — Мне… Макс звонил. Сказал, что тебя не было, не пришёл на работу и что он сам тебе звонил, но ты не брал трубку. Я сказал, что ты себя неважно чувствовал вчера и поэтому… Слушай, если что-то случилось, ну, кроме того, что я сделал… ты можешь рассказать мне. Понимаю, что я, наверное, последний человек, на которого ты захочешь положиться, я бы и сам не стал, — неуверенный смех, — но… я просто здесь, рядом. Так что… если нужно, ты знаешь, где я.       Артём прав, даже если бы я знал, в чём дело, на него полагаться бы не стал.       Утром разбудил будильник. Батарея проявляет сильную выносливость, когда телефоном никто не пользуется. Меня хватило только на то, чтобы переложить руку с кровати на лицо. Это не помогло мне меньше слышать мелодию.       Кажется, я потратил на действие весь остаток сил.       Думать тоже становилось сложно. Мысли были вязкими и требовалось усилие, чтобы думать о чём-то, но я предпочитал не думать, и так было действительно проще.       Я снова засыпал и просыпался. В горле пересохло, но я не мог встать за водой, поэтому чувствовал жажду и боль оттого, как мало слюны проходится по горлу. Того, что было, было недостаточно.       Днём, может быть уже вечером, я слышал, как Артём возится по квартире, ходит туда-сюда и не находит себе места. Когда его возня прекратилась, он постучался ко мне.       Я еле разлепил глаза. Непонятно зачем. Я не мог ему ни ответить, ни открыть дверь. Так зачем мне смотреть? Кажется, по привычке.       Я закрыл глаза и услышал ещё несколько стуков.       — Мир, я зайду? Мне это всё… не нравится.       И что я мог ему ответить? Именно, ничего.       Он открыл дверь, постоял немного на пороге и подошёл ко мне.       — Мир? — его рука снова оказалась на моём плече. — Мир. Блин, Мир, — его голос звучал достаточно настойчиво, чтобы я смог открыть глаза.       Он выглядел не лучше прежнего: весь помятый со спутанными волосами, но я выглядел хуже, хоть и не знал точно, как выгляжу сейчас.       Он вздохнул с явным облегчением и сел на пол.       — Как же ты меня напугал, не представляешь.       Интересно, чем же я мог его напугать, ровным счёт ничего не делая?       Если подумать, ровным счётом ничего не делают только трупы.       — Мир… почему ты не брал трубку? И Максу ничего не написал? Ты знаешь, он перепугался за тебя, подумал, что машина сбила или что-то в этом духе, — от энергии, шедшей от Артёма, мне становилось плохо.       Я уткнулся в подушку: не хочу ни видеть его, ни слышать и никак не ощущать.       Меня тошнит от него.       — Мир, ты чего? — Артём опять взял меня за плечо, но я не смог даже брыкнуться как в прошлый раз.       Я подумал, что сделаю это, но движения не произошло. Я хотел сказать, чтобы он свалил, но изо рта не вышло ни звука. Даже я испугался, когда понял, что действительно не могу выдавить из себя слово.       — Да что с тобой? — Артём полез второй рукой и попытался перевернуть меня.       Я думал, что сопротивляюсь, но это оказалось не так. Пусть и с усилием, но Артём перевернул меня. Я лишь как рыба дышал через рот, будто на суше рыбе это что-то даст, будто мне это что-то даст. Я только заметил, что на Артёме тупая чёрная футболка с белой надписью, прочитать которую я до сих пор не смог.       «Тебе же страшно. Попроси помощи. Тебе нужна помощь. Он может помочь».       Я зажмурился.       Возможно, мне нужна помощь, но от чего? Разве есть такая операция, которая избавит меня от повреждённого куска мозга, из-за которого я вижу надписи?       — Мир, ответь мне, — заговорил Артём. — Что с тобой? Это… правда, из-за меня? Я не понимаю. Я… я был весь день дома и знаю, что из комнаты ты не выходил. И вчера тоже. Ты хоть что-нибудь ел? Пил?       Его голос звучал слишком громко, он был невыносим. Он, как яркий луч света, бил по ушам и причинял боль. Я хотел только от него избавиться. Мне не нужна ни вода, ни еда. Мне нужно только, чтобы он меня оставил, чтобы я остался один и отдохнул столько, сколько надо, но вместо этого, Артём продолжал задавать вопросы, на которые я не мог ответить, держал меня своими руками и проникал в моё сознание тогда, когда это было невыносимее всего.       Я не хочу слышать, видеть и чувствовать.       Я с усилием разжал челюсти и уже до того, как сказал, почувствовал, как схватило горло. Меня душили эти несказанные слова, тяжесть, необходимая для того, чтобы создать нужный звук, и рой спутанных чувств, который вышел первый со слезами. Говорить было так больно, будто я драл собственное горло, и всё, что я сказал, это пресловутое и изжёванное: «Уйди».       Следующее утро я встретил в больнице.       Артём определённо был напуган и не знал, что делать. Я слышал, как он кому-то позвонил, обрисовал ситуацию, а потом позвонил в скорую. Кажется, к тому моменту я опять заснул.       Я даже не знал, в каком отделении нахожусь, какие капельницы мне ставят. Я видел мельтешащего в коридоре Артёма, он видел меня, и больше мы никак не контактировали. Все что-то делали за меня, и это казалось таким правильным. Наконец-то я мог ничего не делать.       Через несколько дней тело стало легче, я мог поднимать руки, слабо сжимать предметы и говорить отдельные слова. Ещё через несколько — стоять с опорой и говорить длинные предложения, хоть и без желания. Через неделю в компании взволнованного Артёма я встретился с врачом, который назначал лечение. А ещё я примерно тогда же узнал, что нахожусь в психиатрическом отделении.       — Добрый день, Мирослав.       — Здрасте, — без энтузиазма сказал я, не в состоянии держать спину прямой и согнувшись над коленями.       — Как ты себя чувствуешь?       — Нормально, наверное. — Язык во рту еле поворачивался, действия до сих пор тратили слишком много сил.       — «Наверное»… ну да, сразу лучше не станет, но улучшение отмечается, — сказал доктор. Себе или мне, непонятно.       Мы поговорили о моих болячках, наследственности, наличии или отсутствие травм головы, зависимостей. О надписях я ничего не говорил, я и без них загремел в жёлтый дом.       Когда попытался рассмотреть лицо врача, подняв голову, наткнулся на уйму стикеров на стене и всплывающие указания: «Береги себя. Лечись. Тебе надо заботиться о себе», голова заныла, и доктора я не рассмотрел.       — Отмечалось ли подобное состояние раньше?       Я даже задумался. Если бы такое случилось раньше, я бы наверняка умер от голода или обезвоживания.       — Нет.       — А что-нибудь похожее? — Доктор замотал рукой.       — Не думаю.       Я не уверен, что сейчас лучшее время расспрашивать меня. Ощущение, будто воспоминаний у меня в принципе никаких нет, и я выдумываю на ходу.       — Хорошо. — Скажите, пожалуйста, что в этом такого хорошего, если оно случилось сейчас? — Опишите, как сейчас разворачивалось ваше состояние.       — Разворачивалось?       — Да, с чего началось, как проходило до момента госпитализации.       Я посмотрел на Артёма. Я думал, он уже всё рассказал.       — Ну, началось с того, что я наорал на этого, — показал на Артёма пальцем, — потом вернулся в комнату и упал.       — Вы запнулись?       — Нет. Просто упал. Не смог устоять… Ну и я почувствовал, что не осталось сил, и не смог встать, а потом… — Я вспомнил, о чём думал, и мне это не понравилось, — начал думать всякое, заплакал, а потом заснул.       — О чём вы думали?       Я снова посмотрел в сторону Артёма.       — Я могу выйти, — мигом сказал он, а я махнул рукой. Я уже здесь. Что исправишь?       — Подумал, что… мои слова ничего не значат. Неважно, что говорю, ничего не происходит. Что я ничего не могу изменить. Их было немного. Мыслей.       — Ага, понятно. У вас часто возникают подобные мысли? Помимо этого эпизода.       — Да нет. Обычно, — я поднял голову, наткнулся на надписи: «Он поможет тебе. Говори всё. Это важно», и помассировал лоб, — знаете, как внутренний голос, у кого-то он критикует, типа ты делаешь недостаточно, плохо и всё такое, а у меня он… ну, например, когда он, — я снова кивнул в сторону Артёма, — просил прощения, я не хотел слушать, потому что уже наслушался подобного, а этот внутренний голос говорил, ты же знаешь, он сожалеет.       — О, вот как? — доктор удивился.       — Да. Я как-то не особо уважаю чужие чувства, потому что не уважают мои, а голос говорит, что надо уважать всех, стремиться к взаимопониманию и всё такое прочее.       — Но вы такого не хотите?       — Ну, наверное, в общем-то, хочу, но это же невозможно. И поэтому я с ним не соглашаюсь.       — Можно сказать, он прививает вам такое «правильное» поведение?       — Типа того.       — Но он не критикует вас за то, что вы поступаете по-другому?       — Нет. Просто говорит, что надо так и вот так, надо прислушиваться к другим, ну и так из раза в раз. Будто я этого не знаю.       — Ага, понятно. А вы не помните, когда это началось? — Я подумал, а имеет ли это отношение к тому, что произошло со мной, но первым об этом спросил Артём:       — А как это относится к тому, что с ним произошло? Я понимаю, психология у всех по-разному работает, но, конкретно сейчас, это, правда, важно?       — Возможно важно, мы не узнаем, если не услышим, но, конкретно сейчас, конечно, мы прорабатываем не это.       Артём опять хотел сказать, но я опередил:       — Думаю, я примерно знаю, когда это началось. Я начал это замечать. Но я не буду об этом рассказывать. Думаю, это правда, не относиться к тому… ну, вот этому.       — Хорошо. Тогда продолжим. — Доктор напомнил, откуда надо начать, и я продолжил.       Он выслушивал, агакал, задавал вопросы, но ни к чему особо нас это не привело. Он ещё раз предложил мне поделиться тем, откуда пошёл мой «наставнический голос», но я опять отказался. И, когда я отказался во второй раз, я подумал, что может быть именно это и важно.       Напоследок он спросил, какие жалобы у меня сейчас и есть ли у меня самого вопросы. Меня интересовал только диагноз. Доктор рассмеялся.       Я получил депрессивный эпизод тяжёлой степени. Он сказал, что, если бы не Артём, всё было бы намного хуже. Я представил себе, как отлёживаю последние дни не в состоянии дотянуться до телефона и попросить помощи. Потом добавил, что через неделю меня можно выписывать, если за мной будет кому следить: чтобы я принимал таблетки вовремя, не забывал есть, двигался и не забрасывал себя в одиночестве. Артём сказал, что может проследить за всем этим.       Ещё бы, он не работал. Мальчик обеспеченных родителей.       «Это достойно уважения и благодарности, он готов потратить на тебя своё время, силы и деньги».       Каждый день меня будил Артём, спрашивал о состоянии, в нужное время давал таблетки и реально следил за тем, чтобы я не выплюнул их. Меня это даже смешило. Готовил есть, гулял со мной и всячески проявлял интерес, как это делал доктор. Я даже не представлял, чего он хотел добиться таким поведением.       — Слушай, Мир, почему ты… ну, тогда у психиатра сказал, что не будешь говорить, почему начались… ну, тот голос.       Я выпил таблетки и вернул Артёму стакан.       — Ты так узнать хотел? — с насмешкой спросил я.       Сейчас я мог искажать своё лицо как хотел и говорить с той интонацией, которую выберу сам.       — Да, стало интересно, — честно ответил Артём, — мы ведь… многого друг о друге не знаем.       — С места в карьер? Если хочешь, чтобы я об этом рассказал, тебе тоже придётся что-то рассказать, потому что… это отстойная тема.       — Давай. — Я не ожидал, что он сразу согласиться. — Я буду первым.       — Ладно.       — Что хочешь узнать?       — О. — То есть мне придётся думать?       Я вздохнул и решил перебросить обдумывание обратно на Артёма.       — Что сам хочешь рассказать. Мне без разницы, — а это Артёма удивило.       — Хм, понял, — он улыбнулся и опустил глаза, — а если ты опять сорвёшься?       — То есть я могу сорваться? Вау, что это?       Хоть я и говорил шутливо, я боялся сорваться, потому что уже после разговора с доктором, на день третий или четвёртый, я понял, что каждый раз после того, как я срывался и орал на Артёма, или на кого-нибудь ещё, я чувствовал себя паршиво и устало, и думал только о том, как бы меня все оставили, и зарывался в кровати, без желания есть или вставать. В тот раз я сорвался сильнее всего.       — Это связано с… — Артём заходил глазами по кухне, будто тоже искал опорные таблички, — с тем, что я приводил людей и не предупреждал тебя.       — Интересно, давай.       — Сначала я сам не понимал, почему вообще так делаю. Я же знал, думал каждый раз, что надо написать тебе, и каждый раз думал, что написал, предупредил. Но потом ты… взрывался, я проверял сообщения, и, действительно, ничего. Я ничего тебе не писал и думал, ну не идиот ли?       — Идиот, — сказали мы одновременно.       — Но это всё-таки обидно, — добавил Артём, белая футболка с чёрной надписью «supernova» ничего не говорила. — Я ставил себе заметки, будильники, но как-то не помогало. Особенно когда я напивался… Ну и я сам не знал, в чём дело, а потом… я перекинулся с Дмитрием Ивановичем парой слов об этом, после того как рассказал, что с тобой случилось. Он предположил, что я так злюсь на тебя.       — За то, что я на тебе срываюсь?       — Я тоже так подумал, но не из-за этого. — Артём посмотрел на меня, как-то сковано вздохнул и начал теребить свои пальцы.       — Так из-за чего?       — Я не хочу этого говорить, — шуточно взмолился он с улыбкой. — Помнишь, ты как-то сказал, что к тебе подкатывал какой-то мужик на курсе четвёртом-пятом?       — Да. Кажется, я сказал что-то обидное в сторону геев. — Наполовину, но Артём тоже гей. — Тебя это задело?       — Не это. Ты обзывал «пидорасов», но… сказал, что отношения с парнем… для тебя это смерти подобно.       — Да, наверное. Не то чтобы я мог в отношения с девушками, но с парнями… нет. Точно нет.       — Если кратко, за это и злился.       — Ты мне так за всех парней мстил? — Я до сих пор не понимал, к чему он ведёт.       — Мир. — В одно мгновение голос Артёма стал серьёзнее и шуточность отпала на совсем. — Ты мне нравился, понимаешь? Поэтому, — Артём спрятал от меня глаза, — поэтому я злился. Я даже не понимал, что именно это было. В тот момент я просто сказал себе, что у людей всякое бывает, не все могут состоять в отношениях с людьми своего пола, ну и держал эту симпатию при себе. А ты же под боком был… я старался, правда, старался, переключиться на кого-то другого, и думал, что получилось, вроде как и к тебе ничего такого не чувствую, друзья как друзья, а сейчас я узнаю, что жизнь тебе херю тем, что, в принципе, думал, пережил. — Артём закончил и грузно вздохнул. — Прости, я просто придурок.       Надпись на его футболке оставалась неизменной. Я не знал, что ответить.       У людей всякое бывает, что поделать. Сомнительное для меня понимание причины, но и моё не менее сомнительное. Оно, правда, так работает?       Я сцепил пальцы в замок. Тело постепенно немело.       — Спасибо, что рассказал. — Я совсем не чувствовал благодарности, но подумал, что стоит сказать.       — Ты не злишься?       Я помотал головой. Злости я тоже не ощущал.       — Это как-то не для меня. В смысле, непонятно, как оно так работает. У тебя эта причина не вызывает сомнений?       — Сначала вызывала. Я её… отрицал, но потом я понял, что продолжаю о ней думать, и, чем больше думал, тем меньше было сомнений. В итоге я как-то смирился с тем, что с этого всё началось.       — Понятно.       Артём посмотрел на меня. Щенячье выражение исчезло, он просто ждал.       — Ты ничего не думаешь обо мне?       — Вроде бы нет.       — «Вроде бы»? — Артём выглядел уставшим, но улыбнулся.       — Потому что не слишком в это верю. Но звучит интересно.       — Да уж, интересно. — Я покивал. — Теперь твоя очередь.       — Думаю, на сегодня хватит откровений. — Я повернулся в сторону выхода.       — Нет, не хватит, — взмолил Артём, — это вообще-то нечестно.       Я улыбнулся. Не так уж мне хотелось это рассказывать.       Только вспомнил голос матери, как стало постно. Улыбка сползла, оставив за собой растянутое разочарование.       — Когда шло разбирательство и мы таскались к следователям, мать сказала: «Зачем ты рассказал?» — Это было не лучшее начало. Я поджал губы. — Но вообще, всё началось с того, это как бы уходя от темы, — я заставил себя рассмеяться, — что бабушка, мать и отец всегда говорили, что нужно быть скромным ребёнком, нужно слушаться старших, старших надо уважать, старших нужно беречь, старшим нужно уступать место, со старшими нужно первым здороваться, о старших надо заботиться и не давать им повода волноваться о себе. Мне, к слову, на тот момент было шесть. Когда мне всё это вдалбливали.       — Это… жесть.       — Она самая. — Я выпустил воздух. — Но в начальных классах у меня была хорошая компания, у некоторых были даже хорошие родители, и у них я узнал, что все эти правила не столько «правильные», сколько удобные для взрослых. Чтобы не париться о ребёнке. Я с виду этих правил придерживался, но внутри всегда говорил себе, что это не так, буду слушаться, если мне это удобно, буду уважать, уступать место, если мне это удобно. Ну, так и жил, и в целом всё было нормально. Ну как нормально. Как нормально бывает в наших семьях. А потом… — Я начал трясти ногой. — Потом… это было в шестом или седьмом классе. В школе был кружок музыки…       — Ты занимался музыкой?       — Выбор был между математикой, изо и музыкой. Конечно, я выбрал музыку, — я даже улыбнулся, а потом вспомнил, что нужно будет сказать после, — но, может, лучше бы не выбирал. Не знаю. Дело ведь не в музыке было. Этот кружок вёл чувак, молодой был, лет двадцать пять, наверное. Почти сразу после выпуска. — Артём покивал в знак того, что слушает. Мне расхотелось, чтобы он слушал. — Ну и… я не знаю, как об этом сказать… Короче, он домогался нас. Не прям до всех. Но до многих. И, когда дело дошло до меня, когда я понял, что он делает, ну, плохое, трогает, где нельзя, много, вечно лезет, я рассказал классной. Думаю, ты представляешь, что потом началось: школа подняла гул, родители отстаивали своих детей. Много всякого дерьма произошло, и оно затянулось на несколько месяцев. А я же мелким был, со мной вечно родители таскались. Чаще это была мать. Ну и когда со всем этим разбирались, она сказала, зачем я об этом рассказал. — Я выпустил напряжённый смешок.       В тот момент я оказался в таком шоке, что ничего не мог сказать ей.       — Действительно, зачем я, блядь, рассказал? — Я понял, что горло опять сжимает, и склонился над коленями. — Наверное, потому что меня домогались. Она будто не думала, что одними прикосновениями всё могло не отделаться. Блядь, — меня затрясло. — Мне было так противно от неё. Наверное, я даже подумал, что лучше бы она оказалась на моём месте и всё это пережила, чтобы поняла, что я чувствовал. Она думала только о себе. О том, что её это заебало и что она хочет свалить оттуда. Кажется, я уже не помню, что сказал, но кажется, это было тоже что-то такое дерьмовое. После этого мы вообще не общались. Ну а эти надписи, — я оговорился, — ну, в смысле, мысли, — я посмотрел на Артёма, а у него было дико сочувствующее лицо, — они говорили, что-то типа, она тоже человек, устала, изнервничалась, но знаешь, меня это, как и тогда, не парит. Как мать для меня, в тот момент, она полностью провалилась.       Я думал, в чём виноват я? Почему я должен был молчать? Она хотела, чтобы меня изнасиловали? Этими словами она хотела сказать, что я о ней не думаю? Она хотела, чтобы я позаботился о ней своим молчанием? Почему она ничего не сказала про этого пидора? Что это полностью его вина? Что лучше бы он ничего не делал? Но нет, ничего не делать, по её словам, нужно было именно мне.       — Ничего не скажешь? — Я обратился к Артёму.       — Я… не знаю, что сказать… — Он тут же спрятал глаза, будто за это незнание ему было стыдно.       — «Спасибо, что рассказал».       — С-с… — Но он не смог выговорить это. — Тебя это до сих пор трогает?       — Если думать о сомнительных причинах, то да. Если думать о моих чувствах, тоже да. Мне и сейчас противно думать о ней. Она даже не извинилась. Пидора-то судили, и мне уже было пофиг на него, а с ней… мне надо было жить до выпуска. Я поэтому и уехал из своего города. Поэтому начал с первого курса подрабатывать, чтобы не нуждаться в их деньгах, стать самостоятельным, да забыть о них.       — Сложно…       — Поэтому я и говорил, что одного откровения хватит. — Я лёг на диванчик.       — Мир, слушай, э, ты ещё планируешь переезжать?       — Прямо сейчас нет, — я прикинул, что сейчас я даже на работу пойти не могу.       — Тогда… оставайся. Я больше никого водить не буду, честно. Да и сейчас мне тоже не до этого.       — Ну, когда всё устаканиться, кого-нибудь точно привести захочется.       — Я, правда, постараюсь.       Я поднял руку, призывая к молчанию.       — Давай потом это обдумаем. У меня уже голова болит.       Артём ничего не сказал: ни согласился, ни отказался. Я поднялся, чтобы посмотреть на него. Он склонил голову над столом и, кажется, ничего не собирался говорить, или собирался с духом, чтобы попытаться что-то сказать.       — Жаль, — выдавил он, — что так вышло.       Надпись на футболке не помогала мне разобраться с тем, что лучше сказать, или понять, что происходит с Артёмом.       Я улыбнулся. Когда ждёшь этих подсказок, они никак не появляются.       — Действительно. Очень жаль.