однажды вечером

[Падаешь с разрушающихся мостов, наблюдая за тем, как городские пейзажи превращаются в пыль.]

      Наручные часы показывали без пяти восемь, когда я неспешной походкой вышел из высокого панельного дома и завернул за угол. Я направлялся прямо к трамвайной остановке, решив не испытывать судьбу и не идти до ближайшей станции метро — она находилась в добрых двадцати минутах ходьбы, а тучи над головой опасно сгущались. Попасть под дождь не хотелось, пусть припрятанный в портфеле зонтик ненавязчиво бренчал длинным шнурком. Я завидел приближающийся трамвай, подъезжающий к остановке, и ринулся со всех ног, надеясь успеть. Расписание было неустойчиво, так что приходилось хвататься за любой шанс уехать домой. Что поделать, ведь я любил навещать свою младшую сестру, пусть она и жила на другом конце города. Однако длительные и весьма утомляющие поездки отбивали желание тратить субботние дни попусту.       Толкаться в набитом вагоне, полном злых и разбитых после трудовой недели людей, было последним делом, которому я бы предпочел уделить хоть каплю времени. Именно поэтому я обошёл вариант с метро с большой охотой — трамваи мне всегда нравились сильнее. Было что-то заведомо завлекающее в стуке колёс, плавном покачивании из стороны в сторону, исходящей от пыльных кресел терпкой отдушке и проплывающих за окном пейзажах. Словно минуты переставали убегать из-под пальцев, мир замирал на мгновение, и все проблемы исчезали по мановению лёгкой руки машиниста. И все, что существовало — это дорога, ведущая тебя вперёд. И ты едешь, едешь, едешь, вглядываясь в тёмное небо и светлые фонари, в бесконечное число машин и пешеходов, в отблески светофоров и хохот детей, проходящих мимо.       Я специально не брал с собой книг и не включал музыку. Мне казалось, что это отвлекает от чего-то необъяснимо важного. Я бы ни за что не променял пару минут безмятежного единения с журчащим двигателем на деловые бумаги, запрятанные в глубине моего нового портфеля: на работе в этот раз загрузили безмерным количеством отчётов, отчего пришлось взять часть документов на дом. Но едва я зашёл в трамвай, они перестали меня беспокоить. Меня перестало беспокоить абсолютно все — горящие сроки, накопленная усталость, резкое покалывание в затылке от перенапряжения и вздернувшийся ворот льняной рубашки. Это осталось где-то там, за пределами громко закрывшихся дверей.       Я с удовольствием примостился на одно из сидений и облегчённо выдохнул. Ноги заныли от приятной боли, а руки разжались — до этого я крепко сжимал ручку портфеля, боясь её отпустить. Не то чтобы там были чересчур ценные бумаги (при желании все можно было восстановить), но привычка осталась с университета, когда я нечаянно уронил напечатанный сценарий курсовой в лужу. Слишком хорошо помнил свое отчаяние в тот период, и слишком хорошо это помнили мои пальцы, вынужденные перепечатывать всю дребедень заново.       Словом, я расслабился и полностью отвлёкся от гложущих мыслей, что сыграло мне на руку. В моменты умиротворения я не раз замечал за собой творческие порывы, удивлявшие меня своей внезапностью. Однажды я начеркал стихотворение (состоявшее, правда, из двух четверостиший, что непременно подняло бы меня на смех в обществе современных поэтов), будучи вдохновленным простой осенней гладью. Сейчас же я переживал нечто подобное: в душе заклубилось невероятно нежное чувство, требующее немедленного освобождения — как назло чернила в шариковой ручке закончились, да и чистой бумаги не наблюдалось. Чувство не покидало меня, напротив, я услышал, как забилось моё сердце и как беспокойно забегали глаза. Влившееся в меня буйным потоком вдохновение не соизволило объясниться — оно лишь оживило мою уставшую голову и пробудило воображение, спрятавшееся где-то на подкорке. Я невольно усмехнулся, продолжая изучать окружающую обстановку, которая была не богата на неожиданные сюрпризы. Почти пустой вагон, поручни с ободранной краской, металлический и холодно-равнодушный голос диктора, озвучивавшего следующие станции — вот и вся картина.       Мое рассеянное внимание привлекла женщина средних лет, устроившаяся в самом хвосте, на крайнем сидении. Она словно спряталась от окружающего жестокого мира, завернувшись в изрядно потрепанное пальто, потемневшее от длительной носки. На мгновение я увидел в ней запоздалую осень, чья власть подходит к концу — не иначе как ноябрь в своем женственном обличии. Такая же хмурая и нелюдимая, словно знающая, как сильно человечество недолюбливает промозглость последнего месяца осени и его бесконечные попытки отвоевать побольше времени. Ноябрь всегда терпит крах, уступая шальной зиме, и под натиском первых сугробов и восторженных детских «Я умею ловить снежинки языком, смотри!» отступает в темноту, прощаясь до следующего года. Я был готов поспорить, что эта женщина, выглядывающая из-под своей сбитой набекрень шапки, ощущала то же, что и природа в последнюю неделю ноября: тоску по тому, что оказалось так безвозвратно упущено.       Мысленно посочувствовав ей, я оставил бедолагу в покое — ни к чему ей знать о том, что ее персоной кто-то всерьез озадачился.       Вторым попутчиком являлся молодой парень весьма интересной внешности. Я бы не дал ему и больше двадцати, но то, как он хмурил брови и изредка фыркал, не отрываясь от телефона, порой яростно что-то печатая, наталкивало меня на размышления. Он был совсем нескладным, долговязым, неприлично худым и на лице его не было отображено ни единой эмоции — оно было таким пустым, что я заволновался, не случилось ли с ним беды. Голубые, будто заледеневшие глаза смотрели не на экран, а куда-то мимо. Паренек выглядел отталкивающе, и я невольно сравнил его с январем. Та же бессмысленная жестокость, тот же вызов, проскальзывающий в ярко очерченной линии подбородка — казалось, что если я подойду к нему, то в трамвае непременно разразится вьюга и собьет меня с ног. Я почувствовал, как мне становится не по себе от одной лишь мысли об этом: никогда не любил январь, и на то была сотня причин. Поэтому я предпочел оставить его наедине со своими проблемами, не нарушая личное пространство остывшего юного сердца, словно заполненное вакуумом.       Пыльные дверцы с характерным щелчком открылись, впуская еще двух неординарных экспонатов.       Я не сразу осознал, что вошло двое человек — настолько сильно увлекся девушкой, скромно примостившейся у окна. Она была так не искушена жизнью, что эта невинность и детская наивность отпечатались румянцем на ее пухлых щеках. О, определенно, передо мной была малышка-апрель! Еще не верящая в засветившее солнце и ожившие тюльпаны на соседнем участке, она буквально светилась цветочным нимбом. В бледной коже и аристократической манере складывать руки виднелось нечто интересующее мое неугомонное вдохновение, и я затаил дыхание. Белые кудри так и просили вплести в них пару лепестков, а непосредственность, выраженная в ее чересчур беззаботных движениях, окольцевала мое сознание. Наверное, я мог бы и влюбиться, будь я младше и безответственней, но тогда в сидящей напротив девчушке я видел лишь очарование весны. Как будто я на миг стал ее старшим братом и с гордостью наблюдал за выросшей красавицей, которой предстояло с головой окунуться во взрослую суету.       Я любил апрель за его радость от каждого луча солнца, которые он дарил людям безвозмездно.       Раздался приглушенный кашель. Я повернулся назад и тут же заметил старушку, которая тяжело дышала и с трудом вытянула дряблые ноги вперед. Она придерживала в руке авоську с фруктами, второй рукой утирая лоб клетчатым платком. Почему-то я улыбнулся, смотря на нее — меня обдало воспоминаниями о собственных ребяческих годах, когда бабушки окружали меня хороводом заботы. Как много бы я отдал, чтобы снова вернуться в начало летних каникул, когда родители отвозили меня в деревню к бабуле! Она всегда ассоциировалась у меня с чем-то теплым и родным, поэтому промелькнувшая на застиранной кофте тень отозвалась во мне августовским закатом. Старушка и правда была похожа на август: ласковый и обманчиво бесконечный, наполненный прощанием со свободой и пахнущий полынью. Я видел в ее руках руки своей бабушки, которая ловко управлялась с плитой и искусно шила скатерти, а в ее сгорбленной фигуре уловил последний и сдержанный кивок августа, который уплывал за горизонт, пока детишки пытались ухватиться за него. Я видел в ней заканчивающееся лето и вспомнил все, что давно позабылось.       Воодушевившись этим эфемерным дуновением летнего ветра, я забыл про счет остановок: кажется, трамвай проехал уже три. За это время пассажиров прибавилось, и я с нетерпением принялся изучать их дальше, погружаясь в неведомую мне пучину чрезмерного воодушевления.       Около поручня стоял мальчишка, поправлявший копну волос, которые топорщились во все стороны. Он был недоволен, однако присущая всем сорвиголовам задорность не могла полностью исчезнуть с его озаренного всеми красками юности силуэта. Выглядел он по-сентябрьски несобранным — расстегнутая на две пуговицы рубашка, помятый пиджак и не в меру длинные брюки, изрядно ему наскучившие: мальчик то и дело бросал на штанины злые, многообещающие взгляды. Рядом с непослушным сентябрем стояла мама-октябрь — гордая и вытянутая чуть ли не в гитарную струну. Ровная спина, идеально выглаженная юбка и аккуратный шарф, не мешающий хитроумной прическе. Она не отпускала сына из виду, придерживая его за локоть, если машинист тормозил слишком внезапно. Несмотря на то, как мама, словно сотканная из золотых листьев и пасмурного неба, осуждающе качала головой, стоило мальчишке насупиться сильнее, я не мог налюбоваться блеском ее янтарного взора: трепетная любовь к сыну, несомненно, перекрывала всякое негодование, вызванное его поведением.       Рядом, на крохотном сиденье, развалился парень постарше январского неприятеля — он был отвлечен от реальности, чуть двигаясь в такт музыке, звеневшей в его наушниках. Атлетично сложенное тело и неугасаемый энтузиазм, заставлявший его то двинуть плечом, то притопнуть ногой, то уткнуться лбом в оконную раму, были последствиями твердого июльского характера — я всегда находил середину лета самой дерзкой и притом самой живой. Никогда не ощущаешь лето так естественно и правильно, как в июле, когда жара спадает лишь к ночи, а мороженое в ларьках раскупается со скоростью света.       Девочка, читающая Ремарка, бросила настороженный взгляд на июль, едва он притопнул громче обычного. Ей явно не нравилось, что кто-то пытается помешать ее идиллическому воссоединению с историей, но меня заинтересовало не угрюмое молчание с ее стороны, а «Ночь в Лиссабоне», сжатая девчачьими пальчиками столь крепко, что край обложки погнулся. Мое вдохновение невозмутимо отметило, что вряд ли милая читательница успела закончить хотя бы девятый класс — и я поразился. Даже в свои годы я не смог полностью приноровиться к Ремарку, а его «На западном фронте без перемен» было отброшено на дальнюю полку после двух неудачных попыток вникнуть в мир гения «потерянного поколения». Я и не думал, что школьники теперь так быстро взрослеют.       Девочка была похожа на нежданный февральский снег — тот самый, в двадцатых числах февраля, когда душа поет в ожидании весны, а зима упорно не хочет сдавать позиции — и при этом на мартовскую надежду. Ее проникновенные карие глаза летали по строчкам, впитывая всю боль, следя за героями и сопереживая им — я ни секунды не сомневался, что ее сердце бьется чаще и болезненнее, чем сердце ее ровесников. Девчонка, читающая Ремарка и отчётливо понимающая, о чем он пишет, не могла быть глупой. Она могла быть разбитой, как первая неделя марта, могла быть удрученной, как февраль, но никак не глупой.       В вагоне вдруг воцарилась тишина, прерываемая вздохами и гудением трамвая. Беспечное спокойствие разлилось по воздуху, дверцы вновь открылись, и вошла она. Я замер, вмиг позабыв и о девочке-феврале, и о проказнике-сентябре, и об уютном августе.       Сердце куда-то ухнуло, и в горле запершило. Как прекрасен был этот миг — миг, когда я её увидел!       Она… Была другой. Будто олицетворяла собой все месяцы года сразу, и это вскружило мою бедовую голову. Вы вправе спросить, как такое может быть, а я вправе вам ответить — не знаю. Но в тот момент даже моё вдохновение, перелезающее от поручня к поручню, остановилось, чтобы с любопытством взглянуть на вошедшую незнакомку, которая мелодично засмеялась, стоило ей чуть пошатнуться при движении трамвая вперёд.       В ней бушевал майский дух — горящий взгляд, как у поцелованного Музой художника, предательски выдавал её энергичную натуру, и я невольно залюбовался. Похоже, в ней билась та самая любовь к жизни, которую не всем посчастливится поймать. Любовь к мелочам и к ощущению вдоха-выдоха — ощущению, что ты живёшь и будешь жить.       Волосы её, каштановые и явно впитавшие в себя переливчатое мерцание звёзд, напомнили мне о высшем расцвете осени, когда начинают пробуждаться романтики, гуляющие по мостовым с термосами и сборниками Есенина. Осень, простая в своей сложности и холодная в своём обманчивом тепле, до чего гармонично она сплеталась с розовыми щеками и широкой улыбкой!       Это были проделки весны — кто же ещё сможет вселить такую надежду на лучшее, если не середина марта? Весны в моей незнакомке хватало с лихвой: она была похожа на благоухающую сирень и жёлтые сладкие одуванчики одновременно. Женственность и жизнерадостность слились в ней причудливым образом, и мне неожиданно захотелось засмеяться вместе с ней.       — Здесь свободно? — прожурчал декабрьский акцент в её голосе, и я вздрогнул. От растерянности все слова перемешались, и я не смог вымолвить ни слова (вот чудак!), лишь кивнул, за что был одарен сияющей улыбкой. Между нами повисла тишина, во время которой я старался как можно незаметнее кинуть пару ненавязчивых взоров в сторону моей соседки. Может, она их не заметила и покраснела от духоты, а может заметила и подрумянилась именно от смущения (было ли это так важно, если она не стала от этого менее очаровательной?). Наконец, она развернулась и выпалила на одном дыхании, словно боясь больше никогда в жизни на это не решиться: — Вы случайно не знаете, как доехать до Ломоносовского проспекта?       Я улыбнулся. Трамвай шёл по абсолютно другому пути, а усиливающийся дождь шансов не прибавлял, как и стремительно чернеющее небо.       Знал ли я тогда, какую глупость совершу? Знал ли я тогда, что случайности не случайны? Знал ли я тогда, как буду благодарен своей скромности, отброшенной далеко и надолго?       Увы, теперь эти вопросы останутся без ответа. Однако сейчас, когда рядом со мной в обнимку сопит моя девушка-загадка, всегда звонко хохочущая при вопросе о том, как мы познакомились, я знаю одно: я счастлив. А в другом люди и не нуждаются.

[Когда ты будешь совсем одна, Я найду тебя.]