Часть 1
22 января 2021 г., 20:24
Ворстаг устал от Маркарта. Не существует слов, чтобы описать, как надоели ему проклятые ступени и лестницы, с которых рискуешь свалиться насмерть, слегка перепив. Надоели наниматели, которые выдавали задания - невеликий выбор. Либо охранять очередную экспедицию, копающую отовсюду свистящие да пердящие паром двемерские руины, либо идти воевать с дикарями-изгоями, тупоголовыми кретинами, до сих пор не додумавшимися до нормальных доспехов. Пейзажи Предела утомляли своей однообразностью: камни, скалы да сухая трава с торчащими тут и там голыми ветками. В стенах города постоянно случались политические стычки, еще и Талморский юстициар бродил всюду с парой остроухих охранников, вынюхивая грязное белье. А тем умникам, что решили, будто понаставить всюду высеченных из камня кроватей это хорошая идея, так и вовсе хотелось хорошенько надавать по шеям. Ворстаг понял, что больше не может здесь оставаться, когда неожиданно для себя заметил, что все шлюхи и пьяницы уже не первый год здороваются с ним, как со старым добрым другом, когда заходят в трактир.
Сменив место жительства с таверны "Серебряная кровь" на таверну "Смеющаяся крыса", он ненадолго почувствовал некоторое удовлетворение. В Солитьюде было гораздо приятнее. Всюду росли цветы, играли музыканты, родители отпускали детей на улицы без страха, что те расшибутся где-нибудь в лепешку. Погода стояла ясная и теплая, над головой голубело небо, а под ногами тихо журчала водой канализация. Дворяне гуляли в богатых одеждах, напиваясь на рынке вином и угощаясь пряностями. Вовсю шла торговля, возносились молитвы в храме, прибывали и отбывали корабли. Синий дворец являл собой оплот справедливости и королевской власти, красивый и изящный, особенно в сравнении с вычурной Подкаменной крепостью Маркарта. Город процветал, утопая в мире и богатстве, будто не раздирала Скайрим гражданская война. Словом, в Солитьюде оказалось ужасно скучно. Люди здесь предпочитали решать вопросы не кулаками, а откупами, а симпатичные певички из Коллегии Бардов строили из себя неприступных благородных девиц, воротя носы от недвусмысленных предложений. Ворстаг не стал чувствовать себя здесь более осмысленно, и уже начал было подумывать, куда бы махнуть отсюда дальше, как вдруг в "Смеющейся крысе" нарисовался крайне странный посетитель.
В этот вечер на улице тихо накрапывал теплый дождь. В забитой битком таверне громко смеялись и пили эль, молоденькая студенточка задорно распевала, подыгрывая себе на барабане. Молодой мужчина совершенно сбивающей с толку наружности вошел в трактир, откинул с головы плащ и уверенным шагом прошел к стойке, звонко отбивая по полу невысоким каблуком. На первый беглый взгляд оказалось совершенно невозможно определить, какой он был расы. Он был очень смуглый и черноволосый, словно редгард. Ростом он был ниже среднего, и можно было бы решить, что это какой-то особенно высокий босмер, но он был слишком для них крепким и коренастым, с широкими, уверенно расправленными плечами и сильной шеей, к тому же обладал совершенно обыкновенными человеческими ушами, с которых грузно свисали, весело подскакивая при каждом пружинистом шаге, крупные и броские серьги. Резкие и угловатые черты его лица были характерны для нордов, как и сложение его невысокой фигуры. Но явно не суровой северной крови были сверкающие в свете свечей лукавые черные глаза. Его лоснящиеся волосы волосы свисали тяжелыми длинными локонами вдоль спины, скручиваясь в кольца на концах и у лица, на котором не было ни намека на щетину. Одет он был в не слишком богатую, но и не бедную нордскую одежду, на спине висела лютня, перекинутая за ремень через плечо. Ворстаг наблюдал краем глаза, как необычный мужчина склонился к трактирщику, заводя беседу, и тот показал ему сперва на него, а потом на Белранда, такого же наемника, который тоже жил в "Крысе" и искал здесь клиентов. Незнакомец осмотрел их обоих по очереди, после чего заплатил за бутылку меда и решительным шагом направился к Ворстагу, который тут же состроил равнодушный вид. Мужчина сел к нему за стол, откупоривая бутылку и вскинув в приветственном жесте руку, унизанную поверх перчатки толстыми перстнями.
— Прекрасный вечер, не так ли? — сказал он без тени какого-либо акцента, и откинул за спину выбившуюся прядь небрежным движением — Думаю, ты знаешь, зачем я с тобой заговорил. Как твое имя и сколько мне будет стоить твоя помощь?
— Ворстаг. Сперва скажи, для чего ты меня нанимаешь.
— А что, есть что-то, чего бы ты ни сделал за деньги? — незнакомец удивленно вскинул бровь. — Какие у тебя могут быть табу? Воровство, быть может, мародерство? Разграбление гробниц? Кстати, именно за последним я и хочу тебя нанять. Мне, знаешь ли, как-то боязно святотатствовать в одиночку, так что мне бы не помешал опытный и, желательно, не слишком принципиальный спутник.
— Назови свое имя, — Ворстагу не понравился свой новоиспеченный наниматель, слишком уж много и витиевато он говорил, хотя и вызывал, по правде говоря, большой интерес.
— Можешь называть меня Синдрик, — он приложился к горлышку, делая внушительный глоток.
— Так ты норд?
— По материнской линии, — улыбнулся чудак. — Что, непохож?
Ворстаг пожал плечами и поднес к губам кружку. Полукровка, значит. Но это было понятно по его внешности, и мало о чем говорило. Странный наниматель явно родился не в Скайриме, но носил местную одежду и выражался чисто и грамотно, словно ученый из Коллегии. Он весь искрился лучистым дружелюбием, но рукав едва заметно топорщился от спрятанного там лезвия ножа, и бледно сверкнула сталью пластина брони через чуть распахнувшийся ворот кафтана, когда он наклонился над столом.
— Ну так что? Во сколько ты себя оцениваешь, доблестный джихатт?
— Пятьсот золотых. Для начала.
— По рукам, — Синдрик лукаво улыбнулся и сунул руку за пазуху, вынимая оттуда плотно набитый монетами кисет.
— И какую же гробницу ты хочешь обнести? — Ворстаг взвесил кошель на ладони и удовлетворенно хмыкнул, убирая его в свой карман.
— Упокоище короля Олафа Одноглазого, — заговорчески прошептал Синдрик и уставился на него своими черными глазами.
— И где это? — Ворстаг безразлично надломил ломоть хлеба и сунул его в рот.
— Тебя что, совсем не восторгает размах грядущего святотатства? — возмущенно вскинулся собеседник, заламывая руки. — Я нанял тебя, чтобы ты помог мне ограбить мертвого героя и верховного короля Скайрима, посадившего на поводок целого дракона, как какую-то домашнюю зверушку! А ты вот так просто пожимаешь на это плечами!
— Как ты сказал в начале? Ищешь беспринципного спутника? — ухмыльнулся он на его ужимки. Чудаковатый наниматель начинал забавлять.
— Не беспринципного, а не очень принципиального! Должны же быть у человека хоть какие то моральные устои, — он заразительно засмеялся, — иначе откуда мне знать, что ты не смоешься с моими пожитками, перерезав сперва мне глотку.
— Я наемник, а не преступник. Я ограблю и убью кого-то, только если мне за это заплатят. — ухмыльнулся Ворстаг в ответ.
— Воистину, ты настоящий джихатт! Давай же выпьем за нашу сделку.
Синдрик весь вечер не отказывал себе в выпивке, ничуть не беспокоясь о завтрашнем дне. Ворстаг, напротив, пил умеренно и скоро отправился спать. До этого он скрытно наблюдал за своим нанимателем, оказавшимся человеком, легко собирающим вокруг себя компанию. Чужак был остроумен и говорлив, быстро нащупывал в беседе нужные ниточки, за которые тут же тянул. Он быстро устанавливал контакт со всеми, с кем хотел, и вскоре уже играл на деньги с местными завсегдатаями. Ворстаг лишь равнодушно пожал плечами - он уже получил свою плату, и ему плевать, пусть даже Синдрика обдерут догола опытные игроки. Он так и не увидел, чем все закончилось, но, поднимаясь по лестнице в свою комнату, поймал блестящий взгляд черных глаз и уверенную улыбку. Чудаковатый норд проигрывать не собирался.
***
Дорога до упокоища была довольно коротка - всего пару дней пешком. Но болтливость спутника заставляла Ворстага переживать, что каждый час рядом с ним будет тянуться без малого вечность. Хотя, признаться, Синдрик оказался действительно интересным собеседником. Он говорил немного помпезным и витиеватым языком, но всегда о простых и понятных вещах, не брезговал грубостями и грязными словечками. У него был звонкий, сильный, уверенный голос. Интонациями этот чудак играл, словно ветер листьями, и всегда следил за реакцией на свои слова краем лукавого глаза. Ворстаг не был таким уж молчуном, и охотно расспрашивал своего нанимателя. И с интересом отмечал, что тот как-то запоздало отзывается на собственное имя. — Ты не из Скайрима, Синдрик? — О, нет! Я родился в Хаммерфелле, но сказать, что я оттуда, будет, пожалуй, не совсем действительным, мой друг. Видишь ли, мой отец, редгард по крови, есть многоуважаемый, ученый человек. Высокие думы, высокие нравы. И такой низкорослый сын! Уж точно не в мать. Вы, чистокровные норды, головами сосульки с навесов сшибаете, а я уж как-то не уродился. Ну да, впрочем, невелико горе. Разочаровал его я вовсе не этим. Ученость-то я его перенял, да только направлял ее не в то русло. — Он легко хлопнул затянутой в перчатку ладонью по лютне, и та отозвалась тихим перезвоном серебрящихся струн. — Уж стелить красиво, дружище, будь уверен, умею так, что в любом трактире бесплатно будут всю неделю наливать. И это еще я скромно помалкиваю о своем вокале. Так я и куролесил с тех пор, как впервые познал радость пьянства. Знаешь ли ты, что даже самый скучный учебник можно переложить так, что даже в жизни не видевший бумаги дурак будет неотрывно слушать, разинув рот, трактат об Айлейдских городах? Что уж говорить о моих вольных пересказах более увлекательных экземпляров из отцовской библиотеки. К тому же, похабные куплеты мне всегда давались весьма недурно. А как они приводили в ярость отца! Приятно вспомнить! Не нравилось ему, словом, что первенец вместо учебы пристрастился к горячительному, да еще и зачитывает на всю таверну развратные стишки про Тайбера Септима. Собственного, попрошу не забывать, сочинения. Он хотел из меня вылепить этакого любознательного историка, который откопает из-под песка какие-нибудь Хаммерфеллские руины и будет мирно там переписывать истлевшие книжонки аккуратным почерком. Не то, чтобы мне претила эта наука. Но вот, в чем оказалась загвоздка: прошлое загадочно и прекрасно, мой дорогой джихатт. Оно как полуголая девица, которая застенчиво прикрывает все самое главное простыней. Ты видишь изящные и стройные изгибы, и тебе кажется, будто наверняка знаешь, что прячет она там, под куском ткани. Но хватаешься за край, сдираешь - и пустота. А девица ни слова, молчит, да хитро улыбается. И вот тут-то ты и встаешь перед выбором. Можешь пойти поискать, куда запропали нежные груди. Книжки полистать, землю покопать, быть может, и найдешь одну пятую от левого соска. А можешь просто закрыть глаза и представить на месте пустоты свой идеал, лучшую возможную версию, и, в конце концов, получить удовольствие. В этом наш с отцом камень преткновения, а вовсе не разгульная моя жизнь. Тут кроется главное наше разногласие. Поэтому, когда мне подвернулся каджитский караван, я просто ушел из Хаммерфелла следом за ними. Даже не зашел домой за вещами. Уж не знаю, ведает ли отец, куда я пропал, или думает, что сгинул. Да и неважно это теперь. Было мне тогда пятнадцать, и минуло с тех пор еще столько же. Так что мать моя из Скайрима, родила меня от редгарда в Хаммерфелле, а мужчиной я стал среди каджитов, с которыми где только не побывал. Сиродил, Морровинд, Валенвуд. Я даже много лет провел в Эльсвейре, их родине. Так откуда же я? Пожалуй, что из Тамриэля. — Увлекательно, — хмыкнул Ворстаг. —Значит, бард. Оно и видно. Язык у тебя подвешен. И на кой же хер тебе понадобилось грабить чьи-то кости? Шел бы, да зарабатывал музыкой, пил и имел своих девок с пустотой вместо сисек. — А я, может, риск люблю, — улыбнулся Синдрик своей самой обаятельной улыбкой. — Охотно верю. И все же, шел бы ты в коллегию бардов. Там аж три этажа таких же фантазеров. Они и думать не станут, брать тебя к себе или нет. — А вот тут ты ошибаешься, — бард мотнул головой, откидывая за спину черные кольца волос, и Ворстаг невольно скользнул взглядом по тяжелым завиткам. — Эти тюфяки попали в ситуацию, которую не в силах поправить своими изнеженными пальчиками. А вот у меня руки труда не боятся, оттого меня лютня слушается получше любого из них. Не то чтобы я страстно горел идеей помогать ближним и разгребать чужое дерьмо запросто так. Но так вышло, что уж очень мне хочется освоить флейту у тамошнего профессора, известная она в музыкальных кругах личность. Так что услуга за услугу - я решаю их проблемку, а меня берут в свои. — И какие же проблемы у этих стихоплетов могут быть в гробнице короля? — Соображаешь, джихатт. Нужна им одна старая книжеца. "Песнь о короле Олафе". Дело в том, что ярл Солитьюда запретила праздник сожжения чучела этого самого короля из-за политической ситуации в вашей провинции. Как по мне, сущая глупость, но кто я такой, чтобы судить? Коллегия хочет переубедить ярла, и для того им не хватает маленького, но очень важного кусочка Поэтической Эдды Скайрима. Довольно занятное произведение искусства, хочу сказать. "Песнь о короле Олафе" и есть этот потерянный кусочек. Они хотят прочитать ее ярлу Элисиф, чтобы убедить ее, что суть праздника - прославление Солитьюда. Тут-то я и выхожу на сцену, потому что искать нужно нигде иначе, как в королевской гробнице. — Чтож, ясно. Не так уж это и важно. Ты заплатил мне. Помогать с грязной работой и держать при этом язык за зубами - тоже своего рода наука. — А я не хочу, чтобы ты его держал за зубами. Гораздо интереснее будет узнать, как ты умеешь его применять, или за это тоже положено платить?, — сказал Синдрик и повел бровью уж как-то через чур откровенно. Ворстаг хмуро покосился на его. — Не будь так суров, друг. Расскажи, кто научил тебя твоей "науке". Отец? — Нет. Не он. Дядя. — Он тоже джи... наемник? — Нет. Обычный шахтер. — И чему же тебя он научил такому, отчего ты свою доблесть продаешь? — Интересно ты выражаешься, музыкантишка. А тому он меня научил, что нет такой работы, за которую было бы стыдно брать деньги. Знаешь, какую мелочь платили ему на шахте? А знаешь, какая в Пределе земля? Дерьмовая там земля. Пробовать что-то вырастить - себе дороже. И двух лет не пройдет, как с голоду передохнете все. Ты еду либо покупаешь, либо умираешь. А у него, кроме меня, еще свой был целый выводок. Уж если среди родных детей лишние рты находятся, то что про меня говорить. А жрать ведь хочется каждый день. Кто меня накормит, если не я сам? — Кормить себя можно разными способами. — Мне мой способ по душе. Я сам за себя. И за тебя, если платишь. Синдрик не уставал от разговоров и сыпал рассказами о своих путешествиях все то время, пока они шли, но на привалах внезапно замолкал, но вовсе не за тем, чтобы отдохнуть. Он сваливал всю работу на Ворстага, а сам, вместо болтовни, доставал из кармана толстый, слегка потрепанный дневник в бархатистой обложке, и задумчиво вел в нем какие-то записи, макая перо в склянку с чернилами, которая обычно болталась на шнурке, прицепленная к его поясу. И все же даже в моменты тишины он беззвучно шевелил губами, будто пробовал на вкус то, что написал. Ворстаг наблюдал за ним исподтишка, и иногда проходил мимо, как бы невзначай, и пытался взглянуть на страницу, но Синдрик так ссутуливался над своим журнальчиком, что не выходило ничего рассмотреть сквозь черноту палантина волос. — Синдрик, — обратился Ворстаг к своему нанимателю после того, как понял, что любопытство его не оставляет, а играть в эти игры и дальше - как минимум бессмыслица. Они разбили лагерь, чтобы переждать ночь, и теперь сидели, отдыхая, возле небольшого костра. Синдрик зябко кутался в меховой плащ, и все продолжал что-то чиркать в своем дневнике, задумчиво покусывая кончик пера и иногда отпивая из раскупоренной бутылки меда. Он вообще, кажется, алкоголя пил больше, чем простой воды. И, что более странно, не пьянел. А может, просто никогда не трезвел. — Синдрик, — позвал еще раз Ворстаг. — А? — вскинул наконец голову задумчивый бард. — Что такое, мой друг? — Что ты пишешь? — Я рад, что ты спросил, — Синдрик улыбнулся широко, показывая ровные зубы. Он несколько раз подул на страничку, а после схлопнул дневник одним быстрым движением и убрал его за пазуху. — Я пишу свою новую песню. Пока что я не могу поделиться деталями. Скажу лишь, что пробую для себя нечто новое, и от того тяжело идет. — И о чем же будет эта песня? — Одним словом, о грустном. — Одним словом? Как-то не в твоем духе, — хмыкнул Ворстаг и, потянувшись к бутылке, тоже отпил. Синдрик внимательно отследил это движение, цепляясь взглядом за дернувшийся кадык. Конечно, Ворстаг заметил. — Ненавижу делиться наработками, — сказал он, пожимая плечами. — Как-то неуютно мне от того, что кто-то может сунуть свой нос в мое неоконченное произведение. Еще надумает себе чего-то про него. Все равно, что говорить про младенца на кого он больше похож: на мать или на отца? Лежит он себе в люльке, и вроде как нос картошкой, как у папочки, а волосы светлые, как у мамочки. А потом он вырастает, волосы темнеют, нос выпрямляется, и внезапно оказывается, что он вообще не шибко-то похож ни на кого из них. Может, в деда пошел, или в прадеда, да и какая вообще разница? Главное, вырос красавцем. Вот так же и стихи. Пока ты только начал, или в середине, непонятно еще, что в итоге получится. Бывает так, что писать начинаешь про одно, все под мысль подгоняешь, стараешься, а выходит совсем про другое. Иногда заново начинаешь, а иногда вроде смотришь и недурно, остроумно и забавно, и выпускаешь это дело в свет. И от того благодарным слушателям хорошо, что не навесили они на твой опус никаких ожиданий. — Ожиданий вроде тех, когда на медоварне говорят, что новый мед будет самым лучшим на рынке, а пробуешь, и не то чтобы дрянь, и вроде даже вкусно, да только удовольствия мало. Мед неплох, но от того, что он явно не самый лучший, кажется, будто он даже хуже, чем есть на самом деле. Так? — Так, мой благородный, сообразительный джихатт. Уж не надеялся я на такого доходчивого спутника. Брат ваш, все же, больше на силу полагается, чем на ум. — Что значит это слово, которым ты все время меня называешь? — Джихатт значит воин по найму, кем ты и являешься. — И где же так называют наемников? — В Эльсвейре. У каджитов свой язык, который я имел удовольствие выучить. Редко кто может таким похвастаться. Скорее всего, на твоей жизни тебе и не встретится больше такой человек. — У тебя есть песни на языке каджитов? — Конечно. Они их очень любили. И не только песни, но и меня самого. Я даже получил среди них свое настоящее имя. — Я так и понял, что ты назвался не своим именем. — Так и есть. Я взял себе имя Синдрик недавно, когда пришел в Скайрим. На то были причины. Я один, без каравана. Незачем шокировать местных непривычными словами. К тому же, его то не могли выговорить, то запомнить. Так что я решил подобрать себе что-то емкое, простое и запоминающееся. Вроде Рольф, сын Рольфа. Но более звучное, задорное. Раз уж у меня есть выбор, абы как я решение принимать не стану. — Скажи уже, наконец, как тебя зовут. — Ма'Роулит'Кадж, — Синдрик хитро заулыбался. — Марол... что? — Ворстаг рассмеялся, и Синдрик подхватил его смех, подвигаясь ближе. С тихим звоном качнулись серьги в ушах. — Роулит значит дождь, кадж - пустыня. За то, что я умел приносить веселье даже в моменты, когда его совсем не ждали, мне дали такое имя. — Дождь над пустыней. Тебе идет. А как же Ма? Что это слово значит? — Ворстаг весь напрягся и уставился в огонь. Плеча коснулось чужое тепло. — Ма это частица, которая произносится перед именем, чтобы указать на статус. Таких есть много, но именно эта значит ребенок, ученик... Или девственник, — выдохнул он Ворстагу на самое ухо, и тут же отпрянул, весело улыбаясь и сверкая глазами. Наемник удивленно повернулся к нему и неожиданно для себя покраснел. — И кто же ты? Ученик, ребенок или целка? — спросил он, чувствуя, как пересохло во рту. — Ученик, — пожал плечами бард. — Вообще-то я давно не в тех годах, и уж точно не девственник, чтобы зваться Ма, но каджиты считали, что учат меня своей культуре, обычаям и языку, так что я никогда не спорил. Я принял это имя как родное. Можешь даже не спрашивать о том, как назвал меня при рождении отец. Я не помню. Ночью Ворстаг еще долго не мог заснуть, погруженный в свои мысли. Его будоражило тепло чужого тела, укутанного в шкуры совсем рядом, на спальнике, только руку протянуть - и коснешься черных волос на затылке. Ему представлялось, что они окажутся мягкими и податливыми под его пальцами. Можно провести по ним, коснуться костяшкой смуглого уха, блестящей в свете лун сережки и вниз, по сильной шее, ладонью под меховое одеяло. Ворстаг тяжело сглотнул и сцепил руки в замок на груди, стараясь выбросить из головы чистый звон задорного, низковатого голоса. Никак не выходило отвлечься от запаха, волнующего, насыщенного. Он смог четко различить в нем две ноты - незнакомая парфюмерия и природный, горьковатый аромат. И Синдрик, как назло, сопел, много ворочался с бока на бок, и тогда Ворстаг видел, какое серьезное выражение принимало во сне его лицо, к которому он прижимал ладони, затянутые в перчатки, которые он никогда не снимал. Следующий день вышел почти таким же. Утро, быстрый завтрак, пешая дорога. Синдрик, рассказывающий увлекательные истории о жизни эльфов Морровинда и Валенвуда. Ворстаг тоже стал кое-что рассказывать, впервые в жизни тайно смущаясь своей грубости и косноязычности. Например, рассказал, как однажды, по юности, отсидел полгода в Сидне. За погром и пьяную драку, в которой соперник лишился двух пальцев. О семье, в которой был внужден расти, о суровом детстве и юношестве. Рассказал, как бывал в двемерских руинах, из которых всегда приносил что-нибудь необычное проституткам. Много ученых он успел сопроводить туда-сюда по этим развалинам. Все они были историками, археологами, зачарователями, жалкими хлюпиками, которых важно было оберегать от каждой тычки, чтоб не рассыпались. Бородатыми немощными стариками, ворчливыми женщинами с кожей, покрытой сетью морщин. Синдрик казался ему совершенно другим. Живым, сильным, без усилий впитывающим в себя окружающий мир. У него был свой особый взгляд, не стесненный рамками сухих фактов. Он так красочно, так убедительно рассказывал вещи на грани сущих небылиц, и на вопрос "Не врешь?" весело вскидывал руки и отвечал "А какая разница?". Он не был обманщиком, хоть и скрывал правду, пока его о ней не спрашивали. Его лукавство было столь же явным, как и упрятанные по рукавам кинжалы. Ворстаг знал, что бард далеко не так безобиден, как может показаться. Напротив, в беззаботном веселье и дружелюбных жестах прячется опасность, которую тот, на самом деле, вовсе не скрывает. А для внимательного зрителя и вовсе, пожалуй, выставляет напоказ. Просто нужно уметь смотреть, уметь увидеть и правильно понять. Перед тем, как спускаться в Упокоище, они решили отдохнуть и переночевать. Вновь лагерь, костер, тихое бряцанье склянки с чернилами. Синдрик мягко дергал струны, лицом прикованный к журналу, тихо что-то бормотал себе под нос, подбирал мелодию. Пробовал по-всякому. Ритм такой, ритм другой, тут пауза, здесь акцент. Тихо, на грани слышимости, совсем неразборчиво. И иногда делал довольное лицо, хватался за перо и записывал. — Я хочу послушать, как ты поешь. — Ворстаг сам не понимал, отчего для этой просьбы пришлось так долго набираться решимости. — Ма'Роулит'Кадж. Синдрик удивленно поднял на него голову. Улыбнулся новой, еще незнакомой Ворстагу улыбкой и отложил журнал. — Ты запомнил. Я не сомневался в твоих умственных способностях, мой джихатт, — ответил он как-то смущенно, поудобнее перехватывая лютню и поглаживая гриф перчаткой. — Что ты хочешь послушать? Маркарт ведь за Империю? Быть может, "Век произвола"? — Спой что-то свое. Что-то новое, что ты успел закончить. — У меня есть кое-что, что удовлетворит твою просьбу. Это моя первая песня, которую я написал здесь, в Скайриме. Можешь не сомневаться, друг, вдохновлена она реальными, совершенно правдивыми событиями. Синдрик немного поерзал, провел пальцами по струнам, небрежным движением откинул с лица волосы. Серьги в свете огня горели углем. Он тихо прокашлялся и весело запел: Есть путник один, что Скайрим исходил, Он от холда до холда бесцельно бродил. В тавернах он пил, как имперская рота, Платил золотыми, что спер у кого-то. Таверна та звалась «Очаг и свеча», Он ввалился, зубами, продрогший, стуча. Весь замёрзший уселся быстрее за стол, И велел угощать поскорее вином. К нему сел незнакомец с чарою эля, Назвал он задорно себя Сэм Гавеном. "Мне выпить", сказал он, "с тобой не в зазор, И на сим предлагаю на посох я спор". Наш герой согласился и сверкнул глазами, «Ты платишь», призывно пожал он плечами. Шесть бочек меду, бутылка с вином, Все пили они, сыпя деньги на стол. И ночь та была так разгула полна, Опустели все склады, погасла свеча. Наш герой не узнал, перепил кто кого, Он проснулся наутро совсем далеко. В храме Дибеллы продрал он глаза, Что в Маркарте, как он добрался сюда? Пустыня во рту и болит голова, А жрица все злится, плохи дела! "Негодяи, пьяницы и богохулы! Всех прихожан вчера мне спугнули! Все извернули здесь кверху дном, Уберись за собой и ступай быстро вон!" Палец гиганта, записка, вода, Он чуял, что это не вся беда. На коленях просил он у жрицы прощение, Смягчилась она, увидев смирение. И дала совет посетить Рорикстед: "Ты пьяный сказал, у тебя там сосед" . "Какой вдруг сосед, если я не оттуда?", Подивился путник подобной причуде. В деревне той, Рорикстеде, его смерд узнал. "Ты, гад, скотину мою великану продал". Пришлось как-то выкрасть обратно козу, Уж в этом не было равных ему. Крестьянин, радостный, отдал записку, В ней сказано было о некой расписке. Наш путник был должен деньги торговке, Изольде в Вайтране, и не за дешевку. Поехал в Вайтран, по дороге гадая, Как всюду успел он, всю ночь выпивая. Нашел он торгашку, и та, с придыханьем, Стала делиться с ним своим знанием. Мол, жениться желал он прошедшею ночью, Аж сердце от страсти рвалось в клочья. Мол, встретил он в роще такую красотку, Что тут либо свадьбу, либо вскрыть себе глотку. Изольда, в слезах, дала в долг кольцо, Но разозлилась, узнав, что не нужно оно. "Не скажу ничего, пока не отдашь". Пришлось идти в рощу, нашел там шалаш. Вышла к нему невеста оттуда, Ворожея, страшила, вот это чудо! "Любовь моя! Нас ждет экстаз!", Ведьма всхрипела, но он дал отказ. "Ты мне изменил!", закричала она И бросилась в ярости на жениха. Наш путник отбился и отнял кольцо. "Женщины", плюнул он через плечо. Изольде вернул, наконец, драгоценность, Она сокрушалась, что жизнь это бренность. "Так жаль, распалась красивая пара, На свадьбу хотела прийти в Монвурскарре". Путник, уставший, отправился в крепость. Когда же закончится эта нелепость? Не хотели пускать его пьяные маги, Пришлось разбираться с этой ватагой. В крепости той откопался портал. Он прыгнул, и сразу в Обливион попал. Там встретил его дружок-собутыльник, Как хотелось ему вломить подзатыльник! Да только не вломишь ему, Сэм Гавену, Ведь тот оказался Принцом Даэдра. С самим Сангвином он спорил на посох, И тот, хохоча, вручил ему розу. "Вот он, твой жезл, ну и веселье. Давно я не видел такого похмелья! Будешь отныне моим избранным, На любом празднике признанным". "Славь имя разгула, пей и гуляй, Дядюшку Сангвина не забывай. Но отдохнуть уж, пожалуй, пора, До встречи, нескоро вновь прыгнешь сюда" Очнулся тут путник в "Очаге и свече", Под столом, на полу, весь в битом стекле. "Быть может, все это лишь сон?", Но роза в кармане колет шипом. С теплом вспоминает теперь приключенье, Хоть и продал он розу с большим сожалением. Ведь сам он не маг, к чему ему посох? Зачем вообще были все эти курьезы... Синдрик действительно прекрасно играл. Многие другие барды, которых слышал Ворстаг, лишь незначительно аккомпанировали себе, больше полагаясь на голос. Но только не его наниматель, чья мелодия, которую он извлекал из инструмента, способна была рассказать историю абсолютно самостоятельно, без единого произнесенного им слова. Чего уж говорить о его пении, сильном, задорном, выразительном. Он умело играл голосом, изображая жрицу, крестьянина и торговку. Для каждого героя своей песни он подбирал неповторимые тона, интонации. И выглядел он в этот момент совершенно гипнотически, погруженный без остатка в собственную историю, музыку. Качал головой, не обращая внимание на то, как упрямо лезут в лицо непослушные локоны, строил рожи и ломал брови, щурил глаза. Он был всего лишь бардом, играющим в тишине ночи на лютне, но казалось, будто на пустыре близь гробницы короля Олафа ради одного единственного зрителя целый театр развернул свой лучший спектакль. И, закончив, музыкант вскинул на Ворстага черный взгляд под звук в последний раз дрогнувшей струны. — Теперь я убедился, что ты не пустой хвастун, — наконец нашелся наемник, пару раз хлопнув в ладоши. — Должно быть, в коллегии сидят одни идиоты, раз придумали тебе какое-то испытание. — Так и есть, — Синдрик убрал лютню, на смуглых скулах едва заметно проступил румянец. — Но разве удобно играть в перчатках? Почему ты их не снимаешь? На секунду лицо барда приняло странное выражение, уголки губ дрогнули, опускаясь, и тут же растянулись обратно в фальшивой полуулыбке. Он вдруг заломил руки в попытке скрыть одну ладонь другою, нервно покрутил кольцо на указательном пальце, а после сунул их за пазуху, пряча в мехах. Ворстаг насторожился. — В этих краях ужасно холодно. Руки мерзнут. — ответил он ровным спокойным голосом, отводя взгляд куда-то в темноту. — Зачем ты врешь? — С чего ты решил? — По тебе сразу видно. — Неправда, — Синдрик вдруг ощетинился, сощурился зло. — Правда. Ты, бард, о любой мелочи умеешь развернуть монолог. А тут вдруг... — Знай свое место, джихатт, — Синдрик вдруг выпрямился, весь похолодел. — Признаю, ты проницательнее, чем кажешься. Но я даю тебе деньги не за то, чтобы ты из меня клещами вынимал то, о чем я не желаю говорить. Ворстаг хмыкнул, сложив руки на груди и подняв бровь. Он пожал плечами и отвернулся к костру. И в правду, не его дело, чего такого прячет Синдрик. У всех есть свои тайны. Но все же отчего-то кольнуло внутри. Так бывает, когда покупаешься на обманчивую открытость. Проблема лишь в том, что Ворстаг не из тех, кто покупается, и оттого как-то дурно стало, почти униженно. Синдрик быстро остыл, переменился в лице. Растеряно поник, потупил взгляд, и вдруг сел рядом, совсем вплотную, подтягивая сумку. — Ты пробовал когда-нибудь лунный сахар? — Было дело, — Ворстаг удивленно повернул к нему голову. — А скуму? — Я что, похож на идиота? — Нет. Совсем нет. Скажи, ты знал, что каджиты используют лунный сахар в еде, как специи? — И что же, плющатся после каждого приема пищи? — Отнюдь, — Синдрик улыбнулся хитро и сунул руку в сумку, — У них организм устойчивый. К тому же, сахар и скума не единственные способы... расслабиться. Лунный сахар получают из сахарного тростника, который растет в Эльсвейре. Когда я там жил, то узнал одну интересную хитрость. Он достал на свет маленький сверток, потянул за узелок и показал Ворстагу желтые, иссохшие листочки. — Это листья сахарного тростника. Вообще-то, я предпочитаю ни с кем не делиться. — Ты предлагаешь мне это съесть? — Ворстаг озадачено смотрел то на расхохотавшегося Синдрика, то на сверток. — Ну что ты, мой друг, их не едят. Их сворачивают в бумагу и курят. Ну, что скажешь? Хочешь попробовать? — Зачем ты мне это предлагаешь? — Листья, как и сахар, приносят чувство легкости, радости, эйфории, к тому же, на наше счастье, они и в половину не так пагубны для людей. Помимо прочего, это хорошее снотворное, — Синдрик посмотрел ему в глаза, насмешливо изгибая губы. Ворстаг хмыкнул и покачал головой, опустив лицо. Спустя десять минут они уже раскуривали одну на двоих папиросу, которую Синдрик ловко свернул, выдернув лист бумаги с конца своего дневника, где из переплета торчали многочисленные корешки оторванных страниц. Ворстаг никогда раньше не курил и не сразу понял суть процесса, дым словно царапал изнури грудь, и он все никак не мог правильно затянуться, отплевывался, закашливался, а бард навязчиво объяснял и показывал, как надо. Они передавали папиросу из рук в руки, затягиваясь по очереди, пока Ворстаг не ощутил, что тело стало будто легче, а голова тяжелее, и не лег спиной в холодную траву, обращая взгляд в ночное небо, в котором звезды мельтешили, слово мухи, и в причудливом танце закружились Массер и Секунда. Тогда Синдрик стал протягивать ему ладонь с зажатой между пальцев сигаретой, и он курил с его руки, придерживая ее за запястье. Вскоре они докурили и перебрались под шкуры в палатку, ложась головой к выходу и широко раскрыв полог, чтобы видеть раскинувшийся над головами космос. У Ворстага едва ощутимо, приятно кружилась голова. Щекой он чувствовал прядь черных волос своего приятеля, лежащего совсем близко. Она оказалась жесткой и слегка цеплялась за отросшую щетину на его скуле. — Синдрик, у тебя что, плохо растет борода? — спросил он задумчиво, посматривая на гладкое лицо барда. — Отнюдь. Она у меня не растет вообще, — он повернул к нему голову, весело сверкнув нетрезвыми глазами. — Однажды, еще когда я путешествовал с караваном, наш алхимик перекупил какое-то странное зелье, выдаваемое за "эликсир красоты". Переливалось на свету оно действительно красиво. Он над ним похимичил, и выяснил, что оно точно не было отравой, так что один из каджитов выпил, и, можешь себе представить, облысел! Это было просто невероятное зрелище. Лег спать нормальным, а проснулся без единого клочка шерсти. Даже усов не осталось. Он тогда долго не мог успокоиться, собрал всю облинявшую шерсть в мешок, и везде, куда бы мы не приходили, искал магов и просил приделать обратно, ведь новая так и не отросла. Вот тебе и зелье красоты. Поверь, лысый каждит точно не входит в это, безусловно, емкое понятие. Никто больше и пальцем не хотел притрагиваться к этому снадобью, так что я забрал его себе и вымазал остатками лицо. С тех пор - гладкий, подобно юной девице. А ведь раньше росла густая, черная бородища. Совсем мне не шла. Ворстаг представил Синдрика с пышной кучерявой бородой и рассмеялся даже сильнее, чем было нужно, немного истерично. Вокруг его глаз собрались смешливые морщинки, а на щеках проступил румянец, и сквозь собственный хохот он не услышал, как у Синдрика сбилось дыхание. Отсмеявшись, он коснулся большим пальцем смуглой скулы, провел им вниз до края челюсти, обвел подбородок, намеренно задевая край нижней губы. — И правда, гладкий, — проронил он, убирая руку и как-то отстраненно замечая, что Синдрик едва заметно потянулся за ней лицом. Внезапно стали тяжелеть веки. — Ворстаг, — позвал его Синдрик, — а каким был твой первый раз с женщиной? — Что за детский вопрос, Ма'Роулит'Кадж?, — хохотнул наменик. Но все же серьезно свел у переносицы брови и углубился в воспоминания, задумчиво покусывая губу. — Кажется, мне было четырнадцать. Или пятнадцать? Я уже не помню. Она была старше на пару лет. Не помню точно, как она выглядела. Типичная нордка из Предела. Высокая, светлые волосы, рисунок на лице. Я ухаживал за ней, как и за кучей других девушек. И она была первой, кто на меня повелась. А вот я у нее первым не был. Так что ей наш перепих понравился гораздо меньше, чем мне. Это был наш единственный раз, а потом она быстро нашла нового поклонника. Мне казалось, что я в нее влюбился, и очень сильно ревновал. Все строил планы, как убью его во время поединка, который устрою за ее сердце. А потом как-то само прошло. Из ниоткуда взялось, в никуда и пропало. Так же внезапно, как и появилось. — Так ты в душе романтик? — заулыбался Синдрик, прикрывая глаза. — Да, пожалуй. Стоит кем-то увлечься и начинаю делать глупости. А что насчет тебя? Что у тебя был за первый опыт с женщиной? — А у меня его не было, — заискрился Синдрик лукаво, едва заметно краснея в темноте. — Я ни разу не спал ни с одной женщиной. Пробовал, но не получалось. Мой удел - другие мужчины. Человеческие, эльфийские... Каджитские. — Ты спал с каджитами? — пораженно встрепенулся Ворстаг. Вообще-то он мало чему удивлялся. Уж тем более сексу между двумя мужчинами. Но... с каджитами? — Конечно. С кем же еще? Других человеческих мужчин в караване не было, в Эльсвейре - тем более. А я там жил годами. — А твой первый раз... — Был с каджитом? Да, так и есть. Вообще-то, если хочешь знать, в этом плане они не особенно отличаются от людей и меров. Вот только одной вещи мне всегда не хватало. Видишь ли, с каджитами по очевидным причинам не представляется возможности целоваться. — А тебе сильно хотелось? — Еще как. Вообще-то, меня безумно заводят поцелуи. Мне нравится чувствовать чужие губы, особенно когда они сухие и шершавые из-за ветра. Мне нравятся горячий язык и вкус чужой слюны у меня во рту. Они просто лежали и смотрели друг на друга, пока Ворстаг туповато краснел, переваривая сказанное. И цеплялся взглядом за мелкие трещинки на чужих искусанных губах. — Ворстаг, — уверенно позвал его Синдрик. — Я хочу, чтобы ты поцеловал меня. А ты хочешь? И Ворстаг вместо ответа просто тихо придвинулся ближе, касаясь чужой скулы кончиком носа. Он обнял Синдрика ладонью за шею, оглаживая большим пальцем щеку, и, чуть погодя, прижался к нему одними губами. Он впервые делал нечто подобное с мужчиной, и ему было странно и немного неловко, и вместе с тем очень горячо. Чужой рот призывно приоткрылся, опалив раскаленным дыханием. Тихо звякнула зажатая между указательным и средним пальцами сережка. Кожа на щеке была гладкая, упругая, плотно натянутая на кости скулы и челюсти, и он знал, что царапает ее своей щетиной. Смешливые губы, касающиеся его в ответ, были ищущими, требовательными, настаивающие на том, чтобы разомкнуть кромку зубов. Он углубил поцелуй, ловя ртом беззвучных выдох, провел большим пальцем по бровям и ресницам. Синдрик взял его лицо в свои ладони, прижимая к себе крепче, и Ворстаг мысленно проклинал холодившие кожу перчатки. Так они лежали, соединившись друг с другом в этом странном, горячем и невинном поцелуе, пока он не закончился так же спонтанно, как и начался. — Давай-ка спать. Нам завтра предстоит тяжелая работенка. — зевнул Синдрик и отвернулся к нему спиной, словно ничего особенного не произошло только что между ними, не совсем ясно соображающими, у полога открытой палатки. И Ворстаг вновь сцепил руки в замок на груди, разочарованно утыкаясь взглядом в звездное небо, и стараясь не застонать от того, как ярко отозвалось на этот недолгий поцелуй все его тело. Если бы листья тростника и вправду не оказались хорошим снотворным, он еще долго не сумел бы уснуть.***
Почти сразу выяснилось то, что в бою Синдрик являлся абсолютным сорвиголовой. Ворстаг ни за что бы не поставил на него, вооруженного всего двумя изогнутыми кинжалами, если бы своими глазами не видел, как точно и тонко его наниматель с ними обращается, закручиваясь в вихре битвы, словно в танце. На самом деле, чем сильнее они углублялись в недра Упокоища, битком набитого оживающими драуграми, как и положено любой уважающей себя нордской гробнице, тем меньше он понимал смысл своего присутствия. Конечно, он делал Синдрику работу ощутимо легче, но вот необходим явно не был. Бард был воином стремительным, безрассудным, во многом спонтанным, совсем не следил за проклятой защитой, но необыкновенная скорость реакции и изворотливость неизменно выручали его, уберегая от древней стали клинков. И все же, как только Синдрик в первый раз чуть не наступил на запускающий ловушку механизм, Ворстаг, едва успевший одернуть его, понял, что он здесь вовсе не зря. И твердо уверился в этом, когда случай с ловушкой повторилось во второй, а потом и в третий раз. Синдрик оказался слишком нетерпеливым, невнимательным, через чур полагался на везение. И Ворстаг запретил ему идти вперед него, имевшего дело с куда более сложными и изобретательными двемерскими машинами, а потому даже не представлявшему, как можно попадаться в такие нелепые капканы, какими напичкали свои склепы древние норды. И все же, когда они зашли в тупиковый зал, из которого не было ни единого хода дальше, и лишь раскрытая в полу эбонитовая решетка ехидной пастью предлагала в глубине своей глотки колодец, Синдрик совсем без раздумий, разбежавшись, прыгнул за край. — Давай за мной, мой джихатт! Здесь есть проход, — донесся до застывшего от неожиданности Ворстага его голос, веселым эхом отскакивающий от стен. Ворстаг покачал головой. Веревки у них не было, как и уверенности в том, что проход на дне колодца приведет к выходу. Но и бросить Синдрика он не мог. И от этого уж слишком легко ступил за край и полетел вниз, вытянувшись по струнке, пронзая своим телом ледяную воду, будто стрелой. — Ты в порядке? — вцепился в его ворот Синдрик, оттаскивая на мелководье, когда он наконец всплыл. Его черные волосы облепили его шею и лицо, свернувшись в тугие кольца, и бусины воды скапливались на кончике его носа, срываясь вниз сверкающими каплями. — Давай, за мной. Они выбрались в обдуваемый холодными сквозняками коридор, насквозь промокшие. Синдрик крупно дрожал, продрогший, лишенный типичной нордской толстокожести. В этих краях он, рожденный в Хаммерфелле, привыкший к пустыням Эльсвейра, постоянно мерз и кутался в плащ, и сейчас особенно страдал, промокший в ледяной воде, не имеющий возможности согреться в мертвенном холоде древнего склепа. Впереди они нашли мумию барда, сжимающую рукопись в черных, истлевших пальцах. — Да, это она. Ошибки быть не может, — едва выговорил Синдрик замерзшими губами и принялся листать страницы. — Что за дерьмо? Половина текста испорчена! — Пусть придурки из коллегии с этим разбираются, — потянул его за собой Ворстаг. — Давай, нужно искать выход, пока ты совсем не окоченел. Они выбрались из Упокоища нескоро, но все еще насквозь мокрые, ничуть не просохшие в затхлой мерзлоте гробницы. Синдрика колотило от мороза, пока он прижимал к груди найденную полуистлевшую книжонку трясущимися руками. Ворстаг наблюдал за ним краем глаза, пока не решился, наконец, подхватить барда на руки, и поспешить к их палатке, возле которой они оставили большинство вещей. Он быстро замотал непривычно затихшего нанимателя в шкуры и принялся за костер. — Раздевайся, — отдал он указ, принимаясь за собственные пряжки на заледеневшей броне, — Пусть одежда просохнет. Синдрик кинул на него близкий к смущенному взгляд, молча кивнул и принялся освобождаться от потяжелевшей от влаги одежды. Ворстаг, пока раздевался сам, честно старался не бегать исподтишка взглядом по скользнувшей вдоль спины и на землю куртке, подбитой с изнанки мехом, не слушать, как с тихим звуком расстегиваются под горлом пряжки. Не смотреть, как обнажает плечи и бедра облепившая смуглую кожу ткань рубашки, штанов, исподнего. Раздеваясь, Синдрик смотрел неотрывно в огонь, нелепо путаясь в ремнях, фибулах и узелках, и, покончив с этим, уселся у костра, завернувшись по самые уши в шкуры, сжимая края пальцами, все еще облаченными в такие ненавистные Ворстагу перчатки. Он собрал их одежду и разложил ее перед костром. Сел рядом, накинув поверх бедер одеяло, чтобы как-то прикрыть свою наготу. — Сними перчатки, им тоже нужно дать просохнуть. — Прошу, давай не будем вновь поднимать эту тему, — неуверенно улыбнулся Синдрик. — Что ты прячешь? Не может же быть, чтобы у тебя ладони были покрыты шерстью или чешуей, — Ворстаг медленно взял его руку в свою, крепко держа за запястье. — Я просто боюсь, — Синдрик резко вскинулся, попытался выдернуться, но поняв, что хватка у его наемника слишком сильна, вдруг припал покрытым нервной испариной лбом к его крепкому плечу, прячась от его взгляда. — Боюсь смотреть на свои руки. Боюсь сказать тебе, почему боюсь на них смотреть. Что скажешь ты, все узнав, что подумаешь? Осудишь ли, рассмеешься? А может, и не скажешь ничего, и не подумаешь? Знаешь, это, пожалуй, даже будет мне страшнее всего остального. — Ма'Роули... — Нет, не надо. Зря я тебе сказал. Это имя больше никогда мне не пригодится, — прервал он его горько, — Синдрик. Теперь я Синдрик до той поры, пока и это имя я как-либо не очерню. Ворстаг удивленно смотрел в его затылок, по прежнему сжимая у барда запястье. Наконец, он отмер, перевернул чужую кисть ладонью вверх и медленно потянул за перчатку, давая шанс выдернуть руку. Но Синдрик им не воспользовался, и он смотрел, как сантиметр за сантиметром обнажается смуглая кожа. Он взял вторую руку и так же медленно стащил с нее перчатку, держась за ее меховой край. Перед ним предстали самые обыкновенные ладони. Не такие, какие ему представлялись. Ворстаг всегда думал, что руки у Синдрика окажутся воплощением изящества и музыкальной грации, гладкими, худощавыми, с длинными аристократичными пальцами, почти эльфийскими. В действительности его руки были натруженными, грубыми, с широкими ладонями и мозолистой кожей. Пальцы с выступающими суставами оказались короткими и угловатыми, слегка неказистыми, с твердыми натертыми подушечками и отросшими плоскими ногтями. И все же эти руки были обычными. Без шерсти и без чешуи. На левой была крупная родинка между указательной и средней костяшками. Ворстаг оглаживал их с внутренним трепетом, наслаждаясь оказанными ему доверием. — Этими руками я убил своего друга. Убил каджита, — Синдрик отстранился от его плеча и вцепился ногтями в его ладони, — Поэтому я покинул Эльсвейр. Я хотел остаться там на всю свою жизнь, но не смог усидеть на месте ни минуты после того, что совершил. Я сбежал оттуда, никому ничего не сказав. Каджиты меня приняли, учили, любили, дали мне возможность стать среди них своим. А я предал их доверие. Мне больше не было среди них места. Я потерял свой дом, потерял свой народ. Вместо того, чтобы лицом к лицу встретиться с наказанием, принять ответственность за то, что сделал, я трусливо сбежал, не имея понятия, куда мне теперь идти. Я всегда ненавидел Скайрим, эту ледяную, топорную провинцию, полную противоположность Эльсвейра, и все же решил начать здесь заново, с чистого листа. Но эта тошнотворная картина не отпускает меня ни на секунду, врезавшаяся мне в память настолько, что я могу воспроизвести ее пред своим взором в мельчайших подробностях, стоит лишь мельком прикрыть глаза: мои руки, покрытые кровью каджита, который был мне другом. — За что ты убил его? — тихо спросил Ворстаг, перебирая его пальцы. — Мы повздорили из-за его брата. Мы спали с ним. Позже он стал джихаттом, что считается большим позором. Каджит должен сражаться за свой клан, за Гриву, а не за золото, как какой-то ренридж. Ренридж значит подонок, значит наемник. Джихатт, ренридж, все, что значит наемник - оскорбительные ругательства на та'агра, языке каджитов. Для них золото неважно, деньги в Эльсвейре - пустой звук. Они имеют значение лишь за его пределами. Поэтому каджиты в Эльсвейре не любят караваны. Они выживают совсем иначе. Поэтому сражаться не за клан - позор. Брат моего друга погиб почти сразу после того, как нанялся кому-то в Сиродиле. Я не знаю, зачем он так поступил, но мой друг решил, что он сделал это ради меня. И он пришел ко мне тогда, не в себе от горя и скумы. Он стал меня обвинять, говорить, что я чужой, что пришел с караваном неизвестно откуда и мне нельзя доверять, что я хотел заставить его брата заработать денег и увести его из Эльсвера. Быть может, он сказал все это сгоряча. Даже, пожалуй, что наверняка сгоряча. Но в тот момент я понял - я никогда не стану им своим. Как бы не любили меня в Эльсвейре, как бы не пели и не танцевали под мои песни, не называли Ма'Роулит'Кадж, будто именно это имя мне дали при рождении, я все равно чужак. Они взяли меня к себе со свойственной им легкомысленностью, но я не родился под светом Массера и Секунды, не вырос среди песчаных каньонов, лунный сахар для меня - наркотик, и ничего и никогда не изменит того, что для них я всегда буду Ма. Лишь учеником. Потому что невозможно научиться быть каджитом. Им можно только родиться. Но я был рожден человеком. И я так и не смог начать говорить о себе в третьем лице, как привычно говорит о себе каждый из них. И как только произойдет что-то дурное, то виноватым окажется чужак. И вот оно произошло. Поэтому я убил своего друга. Потому что не сумел вынести этого осознания, и потому, когда у нас завязалась драка, даже не попытался остудить голову. Он наверняка не хотел меня убивать, лишь поколотить. Но я вспорол ему глотку так, словно вне себя от скумы среди нас был я, а не он. И только увидев его кровь на своих руках, я все понял. Понял, что лишил жизни не только его, но нас обоих. Закончив свой рассказ, Синдрик уставился в костер с горькой, перекосившей лицо улыбкой, и замер, словно статуя. Ворстаг смотрел на гримасу, в которую исказился его профиль. Смотрел на то, как скручены в кольца на висках его черные волосы, как в свете костра пылают жарким солнцем серьги. Как мелко подрагивает кадык на сильной шее. Он любовался им, таким ярким, сильным, суетливым, иногда забавным и нелепым. Отчего-то вид его, мучаемого не столько виной, сколько грузом глупой, почти случайной ошибки, доставил странное, стыдливое удовольствие, в котором Ворстаг не признается ни ему, ни даже самому себе. Удовольствие от мысли, что этот так непохожий ни на кого другого из его жизни мужчина покинул каджитские пустыни и больше никогда в них не вернется. Такой же потерянный, как и он сам. — Я родился здесь, в Скайриме, и никогда не чувствовал к этому месту и к здешним людям ни любви, ни привязанности. Я всегда считал Предел отвратительным местом. Маркарт - городом ублюдков, которые копошатся в трупе двемерской крепости, как жуки в дерьме. Народ, у которого мы отняли эту землю - кучка дикарей, которые целуют задницы птицеподобным ведьмам. Я никогда не ненавидел это все. Мне просто было плевать. Плевать до сих пор, — он взял Синдрика за руку и поднес ее к своим губам, целуя родинку между костяшек. Тот резко обернулся на него, открыл было рот, но не сумел ничего сказать, удивленно глядя на то, как Ворстаг уткнулся носом в его раскрытую ладонь. — Ты убил этими руками. И этими руками ты создаешь музыку, которая, в конце концов, подарит тебе и тем, про кого ты ее пишешь, вечную жизнь. Не думай, что если тебе нет места среди каджитов, то его не найдется где-нибудь еще. — Почему мне так волнительно твое присутствие? Ты джихатт. Ты что угодно сделаешь за деньги. Тебе плевать на идеалы, за что стоит обнажать клинок тебе подсказывает не сердце, а золото. Ты мог бы пойти в имперскую армию или к братьям бури, и неважно, кто из них на самом деле прав. Важно то, что ты бы знал, кто ты есть. Человек, эльф, каджит, аргонианин - никто не может быть в отрыве от своего народа. Пока ты не стоишь за тех, среди кого ты родился, или за тех, кого ты выбрал - ты никто. Ты ничего не значишь. Так почему же мне не плевать, что ты подумаешь про меня? Почему я захотел купить твое присутствие рядом с собой, как только увидел тебя за столом в "Смеющейся крысе"? Ворстагу тоже было не плевать, и он тоже не понимал, почему. Ему было не все равно, если Синдрик считал его никем лишь потому, что он выбрал для себя жизнь в одиночестве. Хотелось вскочить, закричать, доказать, что это не так. Но найти слова, чтобы оправдать себя, чтобы, наконец, оторваться от этой горячей грубой ладони, пахнущей чем-то горьким, не выходило. — Ты не никто, Ворстаг. Среди всех, за кого можно стоять, ты осознанно выбираешь самого себя. Мне тяжело дается твоя правда, но когда я смотрю на тебя, я чувствую, что однажды смогу принять ее и для себя. Ворстаг? — Да? — Ворстаг только сейчас понял, что оба они были обнажены друг перед другом, и это вдруг оказалось для него колко, поразительно волнительно. — Мне все еще холодно. Может, ты меня согреешь? — Синдрик откинул край шкуры, и свет костра ярко очертил его широкую гладкую грудь, темный затвердевший сосок, резкие ключицы. Ворстаг не стал думать и секунды и прильнул к нему, попытавшись скользнуть к нему под покрывала. Они упали на подстеленный спальник, вцепившись друг в друга и пытаясь поскорее распутать одеяла. Синдрик дрожал под его телом то ли от холода, то ли от его прикосновений, впивался в губы, глубоко целуя и выдыхая в рот. У него раскраснелись лицо, уши и ключицы. Места, которых он касался своими горячими, неказистыми ладонями, словно охватывало пламенем. Ворстаг зарывался пальцами в черные волосы, заставляя выгибать шею, собирал по ней носом густой запах. Целовал грудь, плечи, ключицы. Он почувствовал, как чужой твердый член уперся ему в живот, и от этого нового, незнакомого ранее ощущения, он сладостно вздрогнул. Вновь вернулся к чужим, раскрасневшимся губам, широко обвел ладонью смуглые ребра и бока. Синдрик схватился за светлые волосы, оттягивая его голову в сторону, и прижался к его шее, словно пиявка, один за другим оставляя на ней багровые следы, обвел языком дернувшийся кадык, схватил его зубами. Он беспокойно извивался под накрывшим его тяжелым телом, притирался, как кот, выгибался навстречу от каждого поцелуя и настойчиво искал чужие губы, старательно отвечая лаской на ласку. И Ворстаг прогибался к нему навстречу, кусал, оттягивал зубами нижнюю губу, льнул грудью к груди, животом к животу, брал под колено сильное бедро, сгибая ногу, оглаживал голень, ягодицу. Любовался Синдриком, таким прекрасным в красном свете огня, горячим, будто пламя, багровым от поцелуев и прикосновений. Сдавленно мычащим и закусившим губу от чужой руки, которая сжалась вокруг его члена, задвигалась в нарастающем темпе. Неотрывно смотрящим своим лукавым веселым взглядом прямо в глаза, оглаживающим руками сильные мышцы груди и живота, игриво поддевая пальцами жесткие волоски. Он крупно вздрогнул, судорожно сводя плечи, прежде чем кончить, попадая на свой и чужой животы. Прикрыл глаза, тяжело дыша. Ворстаг, пораженный такой реакцией на свои прикосновения, будто сам не являлся таким же мужчиной, наклонился над его лицом, целуя жесткие ресницы. Чужая сперма обжигала кожу. — Ох, прости, теперь твоя очередь, — встрепенулся, казалось, совсем расслабившийся Синдрик. Он резко сел и потянул Ворстага за руку вверх, подталкивая вперед, вынуждая сесть на подтащенное к костру кривое бревно. — Давай, садись скорее. Ставь ноги шире. Ворстаг удивленно смотрел, как Синдрик устраивается между его коленей, будто не понимал, что бард собирается делать. Он положил руку ему на волосы и наклонился, благодарно целуя. Синдрик плавно отстранил его, облизал губы. Поцеловал коротко чужое колено, положил руки на бедра и, наконец, склонил голову к паху. Ворстаг простонал, не стесняя себя, и блаженно прикрыл глаза, отдаваясь ощущениям. Синдрик оказался очень хорош. Оказался лучше многих женщин, бравшихся подарить ему подобную ласку до этого. Он прижимался щекой к месту, в котором соединяются бедро и пах, и его жесткие волосы слегка щекотали кожу. Губы раскраснелись еще сильнее, на висках выступила испарина. Он постанывал, вызывая в горле вибрации, и его низкий голос распалял не меньше, чем ощущения, которые он доставлял своим ртом, языком и губами. Ворстаг вновь не мог оторвать от него глаз, смотря на Синдрика, стоящего между его ног на коленях, прогибающего спину, двигающего туда и обратно головой, как на произведение искусства. Он увидел, как его правая рука скользнула вниз с его бедра и потянулась к вновь стоящему члену. Синдрик, мужчина, его наниматель, которого он знал всего три дня, отсасывал ему стоя у костра на коленях. Синдрик, хотевший его, получающий удовольствие, ласкающий себя в такт движениям своего рта, и локоны у его лица липли кольцами ко лбу и вискам, влажные от пота. Когда терпеть стало уже невозможно, Ворстаг схватил барда за волосы, оттягивая назад и принуждая отстраниться, и густо кончил ему на дрожащую грудь и лицо, подмечая, что Синдрик тоже излился уже второй раз, себе на ладонь. Он тихо выдохнул и уткнулся лбом Ворстагу в бедро, расслабленно опуская плечи и ладонью поглаживая чужое колено. — Согрелся? — спросил Ворстаг, перебирая пальцами волосы на затылке любовника. Синдрик, расслабленный, влажный от пота, весь испачканный в своем и чужом семени, тихо рассмеялся в ответ.***
Два дня дороги до Солитьюда прошли быстрее, чем хотелось бы. Отпущенного им времени оказалось слишком мало, чтобы Ворстаг сумел понять, что держит его рядом с Синдриком теперь, когда порученное ему задание выполнено, и можно было со спокойной совестью тратить заработанные золотые в таверне. В сторону "Смеющейся крысы" не хотелось даже смотреть. — Я мог бы пойти с тобой в коллегию. Интересно, что скажут эти музыкантишки, когда увидят, какую вещь ты сумел для них достать. — Это очень любезно с твоей стороны, Ворстаг, — счастливо улыбнулся ему Синдрик. Все два дня в дороге они не говорили о том, что сделали вместе у костра. Вначале Ворстаг боялся, что они перестанут говорить вообще, но Синдрик все так же весело завел с утра беседу, рассказывал весь день истории. Они разговаривали как и прежде обо всем, кроме одного. Но, несмотря на это, отчаянно целовались на привалах, касались друг друга всякий раз, как того хотели, оставляли засосы на шеях и ключицах. Синдрик так ни разу и не открыл свой потрепанный дневник. Ворстаг не знал, что будет потом, когда они вернутся в Солитьюд, и опасался спросить о том, кем станут они друг другу после того, как перестанут быть наемником и нанимателем. Что значат для Синдрика эти несколько дней, что они провели друг с другом, и что значат они для него самого. Ворстаг никогда не думал, что однажды его с непреодолимой силой может потянуть к мужчине. К чудаковатому страннику, талантливому барду, к лукавому шуту, сверкающему золотом вычурных украшений, к такому чуждому, и все же необычайно понятному ему строением своей натуры. В моменты тишины он утыкался носом Синдрику в висок, вдыхая запах жестких волос, и слушал, как тот дышит притворно ровно, фальшиво глубоко, будто может скрыть дикую пульсацию, в которой забилось его тело от этого простого, незамысловатого жеста. И тогда он целовал его ухо медленно, едва касаясь губами, в этой обжигающей, опаляющей дыханием нежности выражая все то, чего не мог сказать словами, о чем страшился спросить. И Синдрик отвечал ему так же аккуратно, с той осторожностью, с какой протягивают руку к холке недоверчивого животного, готового вот-вот убежать. Убежать от него Ворстаг не смог бы, даже если бы того захотел. Они вернулись в Солитьюд на второй день, уже под ночь, и нелепо застыли у ворот, глядя друг на друга, не решаясь ни расстаться, ни пойти дальше вместе. И Ворстагу подумалось, что неважно, как решат они прямо сейчас. Он хотел видеть для них лишь один исход. В коллегии бардов альтмер Виармо долго и восторженно беседовал о чем-то с Синдриком, бережно держа в руках раскрытую книгу с песнью о короле Олафе. Синдрик активно что-то показывал руками, пружинисто покачивался вперед-назад на каблуках, широко улыбался. Эльф смеялся его словам, одобрительно покачивал головой, что-то записывал на чистый лист пергамента. — Что, если мы напишем, что сам Олаф и был Нуминексом, драконом в человеческом облике? И в форме дракона он напал на Солитьюд! Или что он приказал стражникам устроить маскарад! — доносились до Ворстага обрывки разговора, забавные идеи Синдрика о том, как дополнить утраченные фрагменты. Наконец бард игриво развернулся на каблуках и поспешил обратно к нему. — Ну что, ты теперь почетный член коллегии? — спросил Ворстаг с некоторым внутренним беспокойством. — Еще не совсем. Мы восстановили песнь, осталось лишь представить ее ярлу Элисиф. Как по мне, вышло весьма недурно. Наверняка даже лучше, чем был оригинал. Утром будет назначена аудиенция в Синем дворце, и если все пройдет как надо, а в этом я совершенно не сомневаюсь, уже вечером можно будет провести праздник. И я, наконец, стану бардом этой треклятой коллегии, ну и заставили же они меня побегать. Скажи, Ворстаг, ты придешь на сожжение чучела? — Да. Разве я могу такое пропустить? Они застыли у дверей коллегии, глупо друг другу улыбаясь. Пожилая служанка, подметающая с полов грязь, сверлила их нетерпеливым взглядом. — Синдрик, ты... — Мне выделили кровать здесь, — его улыбка дрогнула, в голосе проскользнула едва заметная нотка разочарования. — Тогда увидимся на празднике, — Ворстаг тронул на прощание его плечо. — Да, на празднике. Я буду тебя ждать. Весь следующий день тянулся бесконечно долго. С самого утра начались приготовления к празднику, нарядные глашатаи объявляли о вечернем торжестве, что значило, что все вышло так, как сказал Синдрик. Указ об упразднении сожжения чучела короля Олафа был отменен, чему, несомненно, были рады жители Солитьюда. Ворстаг не мог найти сил усидеть в таверне, и бесцельно слонялся по городу, но какими дорогами бы он не ходил, все они, так или иначе, приводили его к коллегии бардов, у которой он безнадежно искал взглядом черные волосы и блеск сережек. Студентка-певичка, с которой он раньше флиртовал, когда она приходила выступать в "Смеющеюся крысу", заметила его и подмигнула с озорной улыбкой. Он лишь угрюмо посмотрел в ответ и пошел прочь. Чем ближе было к сумеркам, тем сильнее Ворстага тянуло на какие-то беспросветные глупости. Он вернулся в свой номер в таверне, попросил служанку перестелить постель, а потом долго поправлял едва заметные складки на простыне, переставлял стулья, взбивал подушки, рукой смахивал со стола застывшие бусины воска, оставшиеся от свечей. Набрал бадью и начисто побрился, случайно оставив порез на подбородке. Пошел на рынок и там долго бродил среди винных прилавков, останавливался перед витринами с броско усыпанными камнями украшениями, сжимая в кармане кисет с монетами. Усилием воли заставил себя покинуть площадь, вышел за ворота Солитьюда и там, повинуясь внезапному порыву, нарвал в окрестностях куцый букет горноцветов, в основном голубых и немного красных. И, когда небо над головой стало стремительно темнеть, поспешил с ним назад в город, пару раз чуть не отбросив цветы в сторону, но все же останавливая руку в последний момент. На ярко украшенной площади коллегии бардов было тесно от столпившегося народа, над которым возвышалось смешное, наспех сшитое тряпичное чучело, изображающее короля. Пришла даже ярл Элисиф со своей высокомерной свитой. Ворстаг протиснулся ближе, и увидел Синдрика, широко улыбающегося, в пестрой праздничной одежде, с собранными в тугую косу волосами. Он стоял лучезарный, с факелом в руках, пока эльф Виармо, ответственный за праздник, благодарил и торжественно объявлял его новым бардом коллегии. Поджигая чучело, Синдрик затянул песню: О Олаф, охальник, одноглазый предатель, Демон докучный, драконоубийца-король. Легенда твоя лишь ложь и коварство, Ты подло поймал Нуминекса, проделка вышла на славу. Здесь не слышали Криков и звона мечей - Не сражались вовек человек и дракон. Нуминекс - это Олаф в обличье другом. В небе кружит ночами безлунными он. Олаф взял власть, где посулом, где страхом. Под волей его всё от Фолкрита до Винтерхолда. Но Солитьюд стойко стоял верным Скайрима стражем. Олаф мстил быстро, безжалостно, злобно. Олаф отдал приказ маскировку надеть, Чтобы подло напасть на ночной Солитьюд. Не на тех люди Олафа ринулись в бой - в Винтерхолде своих же товарищей бьют. Так об Олафе лживом кончается сказ, И сего подлеца мы огню предаём в Солитьюде всем напоказ. В граде Солитьюд бардам дают обученье, И они ежегодно все едут туда короля сжечь в отомщенье. Когда он кончил песню, а собравшийся народ перестал аплодировать, заиграли на лютнях и флейтах барды, гулко зазвучали барабаны. Люди пустились весело смеяться и танцевать под догорающим чучелом, а Ворстаг так и остался стоять на том же месте, сжимая в ладони стебли нелепого букета, и наблюдая, как Синдрика уводит в сторону юноша, совсем молодой бард, высокий и беловолосый, красивый, с молочной кожей. Наклоняется и что-то шепчет ему на ухо, и Синдрик учтиво улыбается, а сам бегает по площади глазами, и когда, наконец, натыкается на Ворстага, то взгляд его замирает, становится масляным, таким блестящим и задорным, и едва заметно он наклоняется всем телом вперед, а грудь его начинает заходиться чаще, но он ждет, не двигается с места. И тогда Ворстаг подрывается к нему, нелепо спотыкаясь о собственную ногу, подходит, выпрямляя спину, и уверенно протягивает букет. — Неужели сам собирал? — довольно заулыбался Синдрик, принимая в руки цветы. Юный бард смотрел на них озадаченно. — Купил, — небрежно бросил Ворстаг и отвел в сторону взгляд. — Врешь. По тебе сразу видно. Да и к тому же, где же ты видел, чтоб такое продавали? — он беззлобно хихикнул. Хотелось поцеловать его в дернувшийся уголок рта. — Пригласишь потанцевать? Ворстаг взял его за руку, с удивлением и радостью отмечая, что сегодня Синдрик не надел перчатки, пусть и торчали они из оттопыренного кармана. Они вышли на площадку, присоединяясь к остальным. Каблук на Синдрике сегодня был выше обыкновенного, но он все еще был ниже нордских женщин, и танец с ним выходил довольно неудобным. — Теперь ты официально бард коллегии. Поздравляю тебя. Уверен, тебе не составит большого труда выучиться флейте, — завел разговор Ворстаг. Он думал об этом весь день. Пока Синдрик будет в коллегии, а он в "Смеющейся крысе", они смогут видеть друг друга, часто бывать рядом. — Спасибо. Но, вообще-то, я решил, что не останусь в коллегии бардов, — ответил Синдрик, лукаво сощурив глаза. Его крепкая талия ощутимо напряглась под ладонью, — Я выручил за найденную нами книгу хорошую награду, на которую можно долго жить, ни о чем не заботясь. И так везде, люди, ярлы, куда не сунься, везде готовы заплатить за то, чтобы кто-нибудь другой решил их проблемы. Даже не знаю, для кого это работа: для джихатта, или для героя? Знаешь, мне начинает нравиться Скайрим. Раньше он мне казался неотесанным, невежественным, слишком незамысловатым. Сейчас я вижу, что есть нечто прекрасное в этой простой и грубой искренности, в этой северной самобытности. Но у вас здесь все понятно лишь на первый взгляд. Я бы хотел узнать эти края лучше. Начать новую жизнь по-настоящему. Идем со мной, Ворстаг. Я нанимаю тебя, чтобы в этой новой жизни ты был рядом, пока сам не захочешь уйти. Синдрик вцепился в его ворот, наклоняя к себе и пристально всматриваясь в его лицо, напуганный, и вместе с тем пылающий огнем. От волнения у него дрожали пальцы. Ворстаг обнял его обеими руками за талию и подхватил, выпрямляясь, вынуждая крепко вцепиться в свои плечи. Горноцветы рассыпались к его ботинкам. Ноги Синдрика смешно болтались, задевая его колени носками сапог. — Я не стану второй раз твоим наемником, Синдрик. Я пойду с тобой не потому, что ты меня покупаешь. Все это время я думал о твоих словах. Я хочу стоять за тебя не потому, что ты мне за это платишь, а потому, что я так выбрал. Быть может, я и правда всю свою жизнь был никем. Возможно, не один ты собираешься начать жить заново. Синдрик обхватил его руками и ногами, словно обезьяна дерево, утыкаясь лицом в шею. Люди вокруг оборачивались на них и удивленно хихикали. Ворстагу было плевать, насколько комично они выглядели, стоя вот так посреди площади, слишком разные в росте, чтобы Синдрик мог обнимать его за шею и не отрывать при этом ног от земли. Ворстаг развернулся с ним на руках и пошел прочь. — Похищаешь меня прямо с праздника? — хохотнул Синдрик ему на ухо. — Несешь меня в "Смеющуюся крысу", чтобы страстно заняться любовью? — Да. — Я думаю, что на самом деле ты всегда был кем-то. Но мне радостно слышать, что ты считаешь, что можешь стать лучше, если будешь рядом со мной. Они поднялись на второй этаж таверны под озадаченные взгляды пьяных посетителей и ввалились в комнату, так и не разъединив объятия, пока не упали на кровать и не принялись раздеваться торопливо, нежно целуя друг друга в губы, скулы, виски. От Синдрика опять пахло каким-то странным, сладковатым парфюмом, и Ворстаг припал носом к его косе, вдыхая его настоящий, природный аромат. — Тебе нравятся мои волосы? — Нравятся. — А мне нравятся твои. Синдрик зарылся пальцами ему в затылок и притянул его голову к себе, укладывая ухом на обнаженную грудь. Ворстаг отчетливо слышал каждый гулкий удар заходящегося сердца, лежа между чужих ног, пока смуглые руки гладили его виски, брови, свежую царапину на подбородке. Он поцеловал покрывшуюся мурашками кожу под своей щекой, губами нашел темный сосок, мазнул по нему шершавым языком, смотря исподлобья, как Синдрик выгибает шею и открывает рот в беззвучном стоне. Он уже успел узнать, на какие прикосновения бард отвечает откровеннее всего. — Сегодня попробуем кое-что новое, — сказал Синдрик, приподнимаясь на локтях, пока Ворстаг целовал его поджарый живот. — Давай поменяемся местами. Синдрик опрокинул его на спину, усаживаясь сверху, обхватил бедрами бока, крепкий, атлетичный, гибкий, как кошка. Ладонью уперся в солнечное сплетение, потерся пахом о пах. Тихо бряцали мерцающие сережки, низко оттягивающие мочки ушей. Несколько локонов выбились из его прически у висков. — Я постарался быть готовым заранее, еще перед тем, как идти на праздник, — он завел свободную руку за спину. — но лучше уделить этому еще немного внимания. — Синдрик, ты что, собираешься... — Да. Пока мы были в дороге, это было бы не слишком сподручно, но теперь я хочу, чтобы ты в меня вошел, Ворстаг. Вероятно, ты совершенно несведущ в том, как это положено с мужчиной, так что в первый раз я сделаю все сам. Ворстаг не мог видеть, что делает Синдрик пальцами у себя за спиной, но все же он был не настолько не осведомлен, как полагал бард. Он резко сел, прижимая к себе за талию сильное тело и размыкая языком чужие губы. Он не считал, что Синдрик должен делать все сам, и поймал ртом чужой стон, когда к его пальцам, не смущаясь, добавил свой собственный, взволнованный ощущением растянутого вокруг костяшки колечка мышц. Они сидели так, плавно покачиваясь, раскрасневшиеся и взмокшие от нетерпения, пока Синдрик, наконец, не сказал, что этого достаточно. — Проклятье, — прошептал Ворстаг Синдрику в плечо, когда тот плавно опустился на его член и вдруг весь задрожал в его руках, вцепился зубами в ключицу. — Не торопись. — Я в порядке, — бард настойчиво толкнул его в грудь, вынуждая лечь на лопатки, и медленно принялся раскачиваться вверх-вниз. Он запрокидывал голову и прогибался в спине, щурил глаза, но смотрел неотрывно, ловил каждый вздох, каждый взгляд, и Ворстаг чувствовал себя, будто лежал перед заворожившим его колдуном на жертвенном камне. Он смыкал пальцы на напряженных ногах, царапая ногтями колени, сжимал широкую талию, оставляя следы, мял ягодицы. Брал чужие руки в свои, подносил к лицу и целовал натертые ладони, смыкал вместе их пальцы, удерживая, принося опору. Коса у Синдрика совсем растрепалась, и распустившиеся волосы облепили его влажные спину и шею. Он дышал тяжело, высоко поднимая грудь, закусывал губы, кренился, и казалось, готов был упасть. — Устал? — хрипло прошептал Ворстаг, резко переворачивая их и подминая горячее тело под себя. — Давай теперь я. Синдрик кивнул с неизменной довольной улыбкой, одной рукой взялся за свой член, а другой притянул Ворстага за шею, целуя глубоко и мокро, наслаждаясь влагой и жаром чужого рта. Он совсем расслабился под ним, обнял ногами за талию, слабо подмахивая бедрами. Черные волосы рассыпались по простыни влажными, спутанными нитями. Ворстаг трогал их кончиками пальцев, целовал брови, колючие ресницы, уголки улыбающихся губ. Приторный парфюм испарился незаметно, и остался лишь приятный ему горький запах, усилившийся от терпкого пота. Тело у Синдрика размягчилось, расслабилось, стало податливым. Он мелко задрожал, прежде чем кончить себе на живот, и весь расплылся по постели, легко поглаживая чужую спину кончиками пальцев и сгибая колени, пока Ворстаг еще с минуту брал его тело. И когда тот прижался к нему всем весом, изливаясь у него внутри, еще раз крупно вздрогнул. Они лежали какое-то время рядом друг с другом, молча, соприкасаясь лишь костяшками пальцев и вдыхая густой запах, оставленный их телами. Синдрик вдруг встал, с наслаждением потянулся и склонился над скинутой на пол одеждой. Достал знакомый сверток, клок бумаги, ловко свернул папиросу, которую подкурил от догорающей свечи. Вернулся в постель, глубоко затянулся и прижался к Ворстагу губами, передавая изо рта в рот густой дым. — Это последняя. Больше листьев не осталось. Их тяжело встретить где-либо вне Эльсвейра. Оно и к лучшему. Я оставлю в прошлом эту дурацкую привычку. — Будь сейчас в силе гильдия воров, они смогли бы достать что угодно. — Я бы все равно к ним не обратился, — легко пожал плечами Синдрик. — Может, докурим, и еще разок?***
Они ушли из Солитьюда наутро. Позавтракали в "Смеющейся крысе" под косые взгляды трактирщика, зашли в коллегию бардов за вещами, докупили на рынке кое-чего. Решили, что пойдут в Рифтен. Синдрик выглядел не просто оптимистичным, но по-настоящему счастливым. Ему нелегко это далось, но перчатки он оставил на столе в комнате таверны. Он крепко сжимал их в ладонях, тяжело дыша и смотря куда-то в сторону, прежде чем отшвырнул их от себя и стремительным шагом вылетел из комнаты, тяжело отбивая каблуком. Он все еще избегал смотреть на свои руки, но Ворстаг все равно гордился им. Он касался его пальцев при каждой возможности, иногда настойчиво, иногда невесомо. И радовался чужой улыбке, которая возникала на смуглом лице всякий раз, как он целовал родинку между костяшек. — Скажи, ты таки дописал ту песню? — "Ту песню"? — Песню о грустном. — Ах, эту песню! Последнюю папиросу я скрутил из страницы, на которой она была написана.
