Непонятливая

Холодная такая сбоку. Стро-о-огая. Мария кокетливо поводит плечами. Она хорошенькая, кареглазая и сидит очень правильно — с ровной спиной. Настоящая Леди. Достойная и благонравственная. При смехе прикрывает рот рукой. И все ее любят. Жмутся — щенки брошенные. И шепчут восхищенно: Мария Третьякова. Лаура АльбертовнА бросает вопросительный взгляд, приподнимает брови. Руки скрещены, пиджак отглажен. Деловая какая. И Мария Третьякова хихикает тихо от своих мыслей. Поспешно прикрывает рот рукой. Девочки толпятся, некрасивые, долговязые. Таращат рты, расставляют широко тощие ноги. Мария поправляет юбку. Улыбается себе. Она хороша. Даже слишком. Но Лаура это будто не замечает. Мария Третьякова хорошая наставница. Глаза распахнешь широко — жалко девочек. Страдалицы, мученицы. Лаура губы тоже поджимает твердо. Больно. Слышать про крики, алкоголь, наркотики, тюрьму, проблемы в семье, ранние аборты, избиения, оскорбления, эмоциональный абьюз и работу проституцией. Про гной, синяки, царапинки на детских, острых коленках и порезы на девственно-белых руках. Марии тоже больно. А еще больно от того, что Лаура АльбертовнА нарочито глаза отводит всегда и смотреть не хочет. Ишь какая. Королева Снежная. Богиня древнегреческая. Госпожа. Сдержанная. Кажется, прикоснешься и отпрянешь — холодная такая. Чтож, Мария не против согреть ее. А Мария старается. Ножку выставит. Колготки черные, новые. И ручкой пригладит. Красиво. А под юбочкой деловой, белье новое — черное. С кружевами. Но разве волнует эту занятую женщину черное кружевное белье за 2579 рублей. «Давай же» — тоскливо думает — «Ты же смотришь на колготочки черные. Ты же хочешь их порвать. Ты же хочешь грубо, за талию и рукой под юбку. Прямо в этом доме. В этом ебанном королевстве пороков.» — Вам слово, Мария Третьякова. Распахивает глаза. Ресницы длинные. Трогательный голос, ангельский. Взгляды ловит на себе. Анжелика — подросток трагический, короткостриженный, сердечко в воздухе вырисовывает криво. Ну и она в ответ тоже вырисовывает. А помнится в том сезоне Лаура АльбертовнА рассердилась, когда ей девочка несчастная — Анастасия Антонова также сердечко показала. Вредина.

***

Тишина в комнате, вдвоем. Одни. Спят девочки на своих полочках, как в гробиках. Усталые, в синяках и обиде. А Лаура не спит. Стоит посреди комнаты. Смотрит на нее. И ручка, синяя, дешевая, за 12 рублей падает на пол. Сама падает. Мария Третьякова, наставница благоверная, хихикает, глаза распахивает красивые, большие. — Подниму сейчас. Наклоняется на каблуках, но не как леди. Выгибается как блядь последняя, так, что рассыпаются белокурые волосы по плечам и просвечивает сквозь юбку тонкую белье, черное кружевное за 2579 рублей. Давай же. Тишина. Приподнимается досадно. Волосы недовольно с лица откидывает. Никого в комнате. Ушла Лаура. Губы дрожат обидчиво. Ишь какая — гетеро небось.

***

«Дурной пример девочкам не передавать» — тянет язвительно перед зеркалом. Будто девочки те некрасивые не лизали никогда таким же девочкам — некрасивым и несчастным. Будто святоши монастырские. Как она. Мария Третьякова. Лаура АльбертовнА за столом сидит важной птицей. Очки на носу поправляет. Достойно. И так по-деловому. И так властно, что хочется растянутся ковриком и пусть топчет, и пусть насмехается, и пусть ругает, и пусть любит. А Мария с поручением. Ва-а-ажным. Через стол наклоняется, так, чтобы разрез блузки — по-виднее — не зря расстегивала добросовестно на пять пуговок. Глаза наивные, ресницы длинные. Черные. Лаура взгляд поднимает, и тут же смущенно вновь в тетрадки свои бесконечные. «Заметила, — мелькает радостная мысль. Теперь не отвертишься». — Лаура Альбертовна, помогите мне здесь. Я ничего не понимаю. — и голос с придыханием. И жарко в воздухе. Пламя. И лучше было бы, если бы смелые пальцы эти напротив не ручку строго держали, а были где надо — внутри нее. Марии Третьяковой. Мария вздыхает порывисто, жарко. За стол схватывается крепче. Отчего-то сводит ноги. Слишком явно, слишком горячо. — Ну все. — Лаура АльбертовнА встает, волосы короткие уверенно назад откидывает. — Хватит с меня этих игр. Мария смотрит удивленно. Виновато ресницы опускает, будто и сама не понимая, в чем ее вина. Из-под очков глаза строгие глядят. Как в школе снова. Не Школе Лэди. В обычной, поганой школе. А Лаура разгорается, виски трет раздраженно, дискутирует: — Вы думаете, я слепая? Вы думаете, никто не видит вашего поведения? Что вы хотите от меня, Мария Владимировна? — смотрит устало. И с губ срывается безвольно, быстро: — Так накажите меня за это плохое поведение. Лаура АльбертовнА поднимает искренне изумленный взгляд, и Мария плечами поводит, улыбается криво в сторону. Вот ведь, какая. Непонятливая.