Память

«Слышали, что там со Звёздочкиным?» «Да дома просто отсыпается» «Ну хз, я его в списке жертв видел» «Однофамилец?» «мб» «да точно, что ему там делать-то было, это ж метро, бояре туда не ходят» Олежа ставит беседу общежития на беззвучный режим. Блокирует телефон и кидает на кровать экраном вниз. Вибрация бесконечного потока сообщений, наконец, прекращается. Олежа не до конца верит в происходящее. Звонит по знакомому номеру, набирает запасной, пытается даже вызвониться на домашний: результатов — ноль. Пусто. В трубке гуталином тянутся гудки, гремит безнадёжное «набранный вами номер не отвечает» и привычное «перезвоните позже». Олежа готов верить во что угодно: в однофамильцев, в отечественную медицину, в Бога, Фортуну — во всё возможное и невозможное, лишь бы оно вернуло Антона в целости и сохранности. Но ничего из вышеперечисленного не отзывается ни на отчаянные просьбы, ни на приглушённые слёзы в подушку. Олеже хочется плюнуть «я же говорил» и свалить куда подальше. Сваливает он только с последней пары, потому что колени трясутся так сильно, что начинают болеть, а внутри тянет пустотой настолько глубокой, что сознание проваливается в неё целиком и полностью. Кто-то уродует стены плакатами с невысказанным вслух вопросом: «Где наш герой?». Олежа срывает их, выкидывает в урну, прикрывает вырванными из тетради листами. Смотрит на стену — она обнаруживает на себе открытой раной вырезанные кривым ножом инициалы. Режет по сердцу. «Дипломатора совсем не видать, — пишут в чате параллельно распространению плакатов, — может, его тем терактом накрыло?» Олежа сжимается клубком на кровати, пытаясь не думать обо всём, что не успел сказать. В голове — назойливое «я предупреждал»; но кому от его предупреждений легче? Если бы призраки существовали… Но лучше бы их не существовало. Олежа шепчет себе под нос: «Лучше бы я умер». Олежа шепчет себе под нос: «Какая от меня польза здесь?». Олежа шепчет себе под нос: «Мне здесь нечего ловить». Звёзды за окном срываются куда-то в пропасть. Олежа пытается ловить ртом воздух — края небесных осколков режут по самой глотке. Хочется расставить по полу свечи, разложить таро, раскидать руны — воззвать хоть как-то, связаться в последний раз, сказать то, что не успел — но ведь призраков не существует, верно? Лучше бы их не существовало. Если бы призраки существовали, Олежа бы прокричал Антону в лицо всё то, что не выплакал за эти ночи. Всё, что не высказал за те дни. Групповой чат общежития ставит на аватарку беседы картинку с пресловутыми свечкой и розой. Никто не смеётся. Олежа пытается пробиться на похороны, но богатые родители и бедные родственники обступают кладбищенский закуток плотной стеной. Надгробная плита бледнеет мрамором посреди набухшей осенней земли, рассечёной ржавыми лопатами — мёртвым всё равно. У Олежи сбит набок галстук, а цветы в руках совсем помялись — да и что толку от этого букета в два цветка? Он все равно потонет в пышных венках, перевязанных траурными лентами. Пластиковые цветы не завянут. Олежа чувствует, как подкашиваются колени. Кутается в пальто. Думает: «Лучше бы умер я». Трясёт головой. Думает: «Дипломатор бы нашёл, что сказать». Думает: «Вот бы Антон был жив».