Мрамор
21 ноября 2020 г., 15:28
«Одна ложь тянет за собой другую. Солгав один раз, уже нельзя остановиться. Всё равно, что плыть в дырявой лодке: без конца приходится вычерпывать воду, чтобы не утонуть». «Икабог», Дж. К. Роулинг
Фэй не боялась. Слова матери вертелись на языке, когда она совершала непростительный поступок, самый жестокий и худший в её жизни. Фэй никогда не убивала. Но Фэй пытала. Фэй тяжело ранила других. Фэй издевалась. Если думать о том, что произошло давным-давно, казалось, что в прошлой жизни, к которой нынешняя Фэй имела совершенно условное отношение, то можно увидеть, когда всё пошло не так, в чём та самая причина её половинчатости. В мире, где есть только плохие и хорошие, Фэй не могла найти себе место потому, что, во-первых, не считала себя плохой, но и хорошей называть себя не получалось. Выросшая с бабушкой в отдалении от столичной суеты и аристократических дрязг, она не видела ничего, и её мир смыкался на хороших и добрых книгах, вкусных ужинах, плодотворных занятиях с милыми гувернантками, прогулками с няней по парку и полётам на детской метле. Фэй не знала о реальности, была буквально от неё оторвана. Считая в детстве, что родители самые-самые добрые и любящие, Фэй пришлось в них разочароваться в первый раз — после её поступления на Гриффиндор. Во второй раз она уже оказалась не готова к превосходству старшей сестры в том, что Фэй всегда считала плохим, не достойным, о чём её бабушка всегда умалчивала, а гувернантки и няни даже не заикались. Фэй вдруг поняла, что оказалась не там, среди не тех, какой-то вырванной из контекста, брошенной в самое месиво черноты и мерзости. И все эти родительские удары по рукам, все эти тычки и заклятья, ожоги на коже… Фэй, что была не такой послушной, не такой вышколенной, не такой, как идеально выдрессированная сестра, вдруг сломалась. Напополам. С диким и истошным треском. И траур она носила не по миру, который был разрушен самым жестоким и злым исчадием (не человеком, у Фэй язык не поворачивался называть его так), а по себе самой. Эгоистично — да, справедливо — тоже. Потому что с проигрышем, с тем жестоким и невыносимым проигрышем, было невозможно оставаться даже на половину хорошей, даже на треть. И вот её всю от кончиков пальцев до самой макушки заволокла непроглядная густая удушающая тьма, из которой не выбраться. И Фэй медленно, но верно, стала её частью. Частью тьмы. Прутья решётки были холодными. Фэй опустилась рядом с клеткой Оливера и упёрлась лбом в железо. — Выходи, Оливер, — тихо позвала она. — Выходи, пожалуйста. Слова матери вертелись на языке. Слова матери прыгали, будто блохи, в голове. Оливер молчал. Он смотрел на неё, и его взгляд был абсолютно пустым. »…и мне всё равно — под империусом, амортенцией или по собственной воле», — хотела было повторить за матерью Фэй, но лишь кусала щёку изнутри. Правда была в том, что Фэй было не всё равно. Фэй было не всё равно. Фэй не хотела. Так. »…под империусом, амортенцией или по собственной воле». »…по собственной воле». — Выходи! — она закричала так громко, что в ушах зазвенело. Он даже не вздрогнул. Фэй ни раз пытала, Фэй ни раз затуманивала рассудок. Фэй не была хорошей. Фэй не была хорошей, но отчаянно хотела ею быть. Изо всех сил. — Империо, — привычное движение палочкой, филигранно точное. — Выходи, Оливер. И он вышел.***
Приглашение на рождественский бал лежало на аккуратном туалетном столике рядом с пуховкой. Сегодня родители планируют объявить о помолвке, и на тонком пальце Фэй заблестит непристойно дорогое кольцо. Фэй решила изменить предпочтение в одежде. Старое платье, подаренное Антонином бог весть когда, лежит на кровати — белоснежное, отпаренное, совершенно новое. Фэй ни разу его не надевала. Рядом с платьем валяется Оливер в сорочке и чёрных носках. Фэй купается в ванной и дверь открыта в спальню. Она слышит, как Оливер ругается на миллион мелких пуговиц, которые ему чем-то не угодили. Фэй пьёт вкусное вино, заедает его сыром и персиками, любуется на свои ногти. Мыльные пузыри иногда летят в воздух. Хорошо и спокойно. Фэй, вероятно, отказалась бы и в этом году от посещения рождественского бала, но в удовольствии его посетить именно сейчас, в эту ночь — себе не могла. Она желает запомнить лица и вытравить из них всё, что только возможно.***
Можно притворяться, что это правда: его нежные поцелуи, страстное горячее дыхание на её шее, шершавые сильные пальцы, затягивающие плотнее корсет. Можно сказать себе, что всё это по-настоящему и они, правда, невеста и жених, собирающиеся провести весело время в эту ночь. Оливер закутывает в белоснежную тёплую шубу Фэй, касается её щеки своею, шепчет на ухо: «Ты прекрасна, любимая». Сегодня Фэй — Снежная королева, а Оливер — её дорожайший Кай. Они целуются в машине, он прижимает Фэй к себе покрепче. Его руки в атласных перчатках касаются её щёк, от него пахнет чем-то невозможно притягательным и, Мерлин, ещё немного, и они прямо здесь сорвут с себя одежду, а на балу окажутся обнажёнными, будто Адам и Ева. Этого не происходит. Оливер заботливо поправляет на Фэй шубу, целует её в висок, потом в лоб, после в кончик носа и снова спускается к губам. Всё повторяется, повторяется, повторятся, пока они не подъезжают к особняку мистера Реддла или как там его сейчас называть правильно? Фэй хихикает, поправляя макияж заклинаниями. Оливер пытается пригладить взъерошенные волосы и перестать смотреть на неё пожирающим взглядом, который их выдаёт с головой. Фэй всё очень нравится. Безумно нравится. Это лучший день в её жизни.***
Танцевать с Оливером одно удовольствие. Пить с Оливером шампанское на брудершафт и смеяться каждый раз из-за нелепых шуток. Фэй нравится. Очень нравится. Они танцуют польку. Быстро, ярко и… Фэй нравится, как Оливер легко поднимает её на руки. Нравится, как он целует её пальцы после танца, как зажимает её в тени балкона и не даёт никому с ней заговорить, рьяно и ревностно охраняя великолепное настроение своей красавицы. Сегодня Фэй — Джульетта, а Оливер — Ромео. И от этого до того невозможно хорошо, что Фэй кажется, что она скоро лопнет от счастья. Венский вальс, после которого объявят о помолвке Фэй и мистера Реддла (того безносого, сине-зелёного деспота, того, что со змеёй, и тот, что Повелитель Смерти). Фэй, видимо, совершенно бесстрашная, раз позволяет себе такое. Фэй, скорее всего, обезумела окончательно и разыгрывает этот маленький спектакль, чтобы родители от неё отреклись. Но… нет. Фэй кружится, кружится, кружится, кружится, кружится, кружится, кружится, кружится, кружится в объятьях Оливера, а когда музыка затихает, она достаёт флакон из своей сумочки, проглатывает одну половину и целует Оливера на глазах у всех, отдавая ему оставшийся яд. Минута, две, три. Когда произносят имя Фэй, мир перед её глазами сливается в одно сверкающее месиво, переполненное светом. «Как хорошо», — думает она с улыбкой на губах.***
Фэй думала, что самоубийство — это легко. Отравиться — да пожалуйста! На глазах у всех — проще простого! Фэй думала, но всё оказалось куда сложнее. Фэй всё же открыла глаза, хотя и не думала, что вновь сделает это. Фэй ощутила руки, которые её крепко держали, и различила мужскую фигуру, лежащую на мраморном полу. Фэй не была убийцей. Она никого раньше не убивала. Раньше.
