Последний Моралист

Меня зовут Джонатан Кроу. Я пациент, который уже на протяжении пятнадцати лет заключен под строгий контроль в психиатрическую лечебницу. Давайте сразу кратко обо мне, чтобы перейти к «вкусному». Ладно? Хорошо. Тогда начнем с моего детства… Его не было. Моя мать умерла сразу после моего рождения. Мой отец начал очень сильно пить. Бухать. Каждый день он лупил меня ради развлечения. Его улыбка… Она была… Безумной. Каждый раз, когда он бил меня кулаком по лицу, ребрам, животу — он смеялся и улыбался. Но стоило мне заболеть, он прикладывал все усилия, чтобы я выжил. Так… Дальше… Внешность… Я всегда был высоким, стройным юношей с голубыми глазами и темными волосами. На моем лице есть шрам, который проходит через правый глаз. Также в выпускном классе, в школе, я набил на всю правую руку татуировку в виде символов племени воинов. Пока что вам этого хватит. Вернемся к основному… Мне было чуть больше двадцати лет. А если быть точным, то двадцать три. Я работал на местной фабрике по сборке автомобилей. Работал на тот момент я уже полгода и это была первая моя работа. Друзей у меня не было. Только знакомые. Во время учебы в университете все мои «друзья» оказались предателями и с того момента я зарекся заводить новых. Но не все так печально и плохо. У меня была девушка. Мы с ней уже давно знакомы, со средней школы. А встречаемся со старших классов. Её зовут Фиби. Она среднего роста. Красивые карие глаза, русые волосы и божественная улыбка — они всегда освещали мой путь в жизни. Я помню как мы мечтали накопить денег, отправиться поближе к озеру какому-то, чтобы там был дом на берегу. Завели бы небольшое хозяйство и встретили бы там старость. Но этому не суждено было совершиться. Об этом расскажу позже. Расскажу. Вечер понедельника. Я заканчивал смену и ушел в раздевалку. Приняв душ и переодевшись в свою одежду, ко мне подошел Гарри. Он закинул руку на мое правое плечо и сказал: — Эй, Джон. Погнали сегодня в бар? Выпьем. Поболтаем. М? Гарри был моим ровесником. Особо сказать о нем нечего. Веселый рыжий парень. Немного полненький. Но он всегда был безобидным. Если попросить у него помощи, то он всегда помогал. — Извини, Гарри. Я обещал Фиби, что заберу её с работы. Фиби тогда работала в закусочной, что стояла на углу, между больницей и офисными зданиями, в нашем Городе. Я всегда забирал её с работы и мы вместе ехали домой. Её родители подарили в прошлом году нам небольшой домик. Но в нем очень уютно, тепло и всегда чувствуешь себя как-то по-особому хорошо. Теплые тона деревянных стен дома и черный камин — они создавали особую семейную атмосферу. Мы подумывали даже завести ребенка. — Ладно, чувак. Может тогда на выходных? Или когда тебе будет удобно? — убрав руку с моего плеча, ожидал ответ Гарри. — Давай я тебе в четверг скажу. Хорошо? — Да. Конечно. Удачи тебе тогда, Джон. — И тебе. Попрощавшись, я сел в свой черный форд, который выпустился с конвейера еще в 2010 году, и отправился к Фиби. «Est originale peccatum? Deliramenta confingis Quod Diabolus seu Deus non curant quid vita tua te fuit. Non curo quod. Cogitesne?» — Что? Кто это сказал? — обернувшись на мгновение назад, спросил я. Какие-то непонятные слова услышал я. Будто кто-то еще ехал со мной в машине. Но я был один. Никого. А после моего вопроса и вовсе тишина. Неважно. Я уже подъезжал к закусочной, в которой работала моя девушка. Заглушив двигатель, я вышел из машины. Пошагав к черному выходу заведения, я остановился. Стоял. Ждал. Я всегда приезжал на пять минут раньше. — Suadere ne, cum fornicati Callionymi fel cicatrice sanat… Quod ego volo, ut diu nota sunt… Et quid vos — nativitatis… Quod anima, quando haec te agnita… Снова послышался чей-то голос. Будто он был сзади и нашёптывал мне это все на ухо. Я резко обернулся, но никого. Не понимая, что происходит, я спросил: — Кто здесь? Но услышал от своих же уст: — Возьми нож. «Стоп. Что? Почему я это сказал? Бред. Устал? Может быть. Но… Эти странные слова в голове. Откуда? Так, Джон. Ты просто устал. Сейчас встретишь Фиби. Поедете домой. Отдохнете. Все будет хорошо», — думал я. — Take a cultro. Occidit ei? Tuaeque Phoebes vultus occiditis? Est peccatum. Fornicatio enim est peccatum. Venient in. Veni in reprehendo. Vos mos animadverto pro teipso omnibus. — снова послышался чей-то голос. — Хватит! Стоп! — схватившись за голову, кричал я. — Ты в порядке? — послышался голос Фиби сзади. Я повернулся, отпустив голову и, посмотрев по сторонам, ответил: — Да. Поедем домой, милая. — Окей. Хорошо. Вторник. Утро. Я лежал в своей постели и спал. Но меня вновь потревожил голос в голове, который так сладко нашёптывал мне: — Occidere. Occidere. Occidit ei. Est peccatum. И когда я пришел в себя, то стоял возле кровати, где все еще спала Фиби, а в моей левой руке был кухонный нож. Я испугался, но молчал, чтобы не разбудить свою милую. Быстро выйдя из спальни, я отбросил нож на кухонный стол, а сам забежал в туалет. Я начал блевать в унитаз. Как только представил тогда что я и… Убью… Моя любимую женщину… Мне это стало настолько мерзким и противным, что я начал блевать. — Джон, ты отравился? — спрашивала Фиби, которая стояла сзади и завязывала пояс на своем бледно-розовом халате, — Может тебе нужна помощь, милый? — Все в порядке. Мне просто нужен отдых. Все нормально. Позвонив на работу и взяв выходной, я решил отправиться в больницу. Мой лечащий врач сказал, что я полностью здоров. Даже никаких признаков простуды. Вернувшись домой, я упал на диван перед телевизором и сказал: — Мне просто нужно отдохнуть. Я устал и все. — Нет. Ты не устал. — вновь тот же голос, но уже он говорил на понятном мне языке. — Нет-нет. Я тебя не слышал. — Прости, Джонатан. Но это я. — Что? Кто? — Ты помнишь. Ты знаешь. Mors. Pater. Odio. В детстве, когда я ходил в школу — меня часто задирали. И я часто дрался. Бывало, что некоторых задир я избивал до крови. У меня не было друзей и тогда… Я создал воображаемого. Это был демон в черных рыцарских доспехах. Его голова напоминала человеческую, но без глаз, носа и ушей. Это был черный череп с человеческой шеей и два рога. Я звал его Интериор. Он был моей совестью. Моим внутренним голосом. Но когда я уже был студентом, то все усугубилось. Он превратился из детской забавы в моё альтер эго. Я помню, что на одной из вечеринок очень много выпил и что-то курнул. Последнее что я слышал тогда — это «Mors. Pater. Odio». Означает вроде «Смерть. Отец. Ненависть». — Я думал, что избавился от тебя Интериор. — Увы, Джонатан. Но я не он. Я есть Совесть. И теперь все ut non dicam tibi. Когда я вновь пришел в себя, то увидел монитор компьютера, где было много вкладок с Инстаграма, Фейсбука и других социальных сетей. В некоторых были полуголые девушки, где-то крутые музыканты на фоне тачек и денег, где-то криминальные новости. Ничего не поняв, я поднялся и увидел как на стене над компьютером было написано: «Пришло время очистить мир». — Что? Не понимаю… — Benigne. Сделка, Джонатан. — вновь голос. Но не только. Передо мной во всей красе стоял Совесть. Высокий, в серебряных доспехах. Но у него было иное лицо. Бледное. Яркие синие глаза, которые светились. Вместо рог — его голова, словно у Аида из мультиков, была объята голубым пламенем. — Сделка? Какая? — спрашивал я. — Твое тело — нам. Тебе — покой. — Зачем тебе мое тело, Совесть? — Джонатан… Посмотри, — указывал своим пальцем на компьютер Совесть, — Мир захлебывается в грехах. Морали ни капли не осталось. Ты единственный пытаешься жить честно. По совести. — И потому ты нашептывал мне убить Фиби? — говорил я с уже более агрессивным тоном. — Она грешна. Она изменяет тебе с владельцем кафе, в котором работает. Перед каждым твоим приездом за ней. — Нет-нет-нет… Это бред какой-то! — Бред? Что ты называешь бредом? Потребность твоей любимой заниматься сексом каждый день? Она не получает удовольствия от этого, Джонатан. Она просто нимфоманка. Ей это необходимо, как наркоману еще доза героина. И то, и то — грех. А грех нужно покарать. Помнишь чему тебя учил Интериор? Все что… -…Все что есть грех, все что есть зло — должно быть уничтожено. Малое. Большое. Сознательное иль нет. Грешник есть грешник. Уничтожь его. Да. Я помню это. — Хорошо. Величайшая ошибка — думать, что страсть и чистая любовь несовместимы. Единение влюбленных не является грехом, а без любви грехом становится все. — Истинно так… Тогда… Что? Сделка? Совесть протянул мне руку и сказал: — Сделка, Джонатан. Пожав руку Совести, я закрыл глаза и… Когда я открыл их, то увидел что-то мерзкое и отвратное. В тот момент мне хотелось выдавить себе глаза или умереть. Слезы накатывались сами и я еле сдерживался, но потом: — Sit Dominus carnes eius expers esse delicti, et ei animam exaltatus fueris ad inferos! — Да пусть будет так! Я видел как моя Фиби, упираясь локтями об стол, стояла «раком». А сзади её трахал владелец кафе, в котором она работала. Затем, когда его член вышел из неё, она повернулась к нему лицом и, улыбаясь, страстно поцеловала, а он вновь вошел в неё и продолжил долбить её дырку. Гнев. Мой грех — это первородный, животный, неугомонный гнев от непонимания того как наш мир, как все люди стали рабами порочного. Неужели нельзя вместо измены сразу сказать: «Ты не мой человек»? Неужели так трудно не переедать, не воровать, не жадничать? Почему человечество по самую шею погрязло в грехах? Наверное, места на Небесах закончились и все отправятся в Ад. А самые худшие грешники получат VIP места там. Но я ни туда, ни туда не собираюсь. Я — вестник праведности. Я есть карательная божья длань. — Adolebitque! — сказал я, выйдя к ним. — Джонатан? Что ты тут делаешь? — спросила Фиби, резко оттолкнув своего начальник и начиная поправлять трусики, а затем и штаны. — Adolebitque! — вновь повторил я, улыбаясь не смотря на то, что по моей левой щеке катилась слеза. — Эй, чудила? Мы тебя не понимаем? Хах. Ты о чем? — спрашивал напыщенный темнокожий мужчина, который был начальником Фиби. — Я говорю на латыни, мудак. В переводе это означает: «Горите!» После этого, я показал из-за спины зажигалку и кинул им под ноги. Дело в том, что пока они трахались — я тихо и незаметно разлил бензин, который увидел рядом. Он полился прямо к их ногам. Когда железная зажигалка, которая уже горела ярким красным пламенем, упала перед ногами Фиби, то все полыхнуло. Я отошел от траектории разлитого бензина, но не ушел. Я стоял. Наблюдал. Они оба горели. Пламя очищало их. Я улыбался и был рад, что смог наконец-то помочь своему любимому человеку хоть как-то. Наверное, даже впервые в наших отношениях. Фиби… Она… Сложный человек. Никогда не рассказывала о своих проблемах. А в последнее время мы практически не общались. Даже не понимаю почему. Я ни один раз пытался завести тему для разговора, но она просто холодно отвечала. Наверное, потом она начала трахаться с этим грешником. Я не слышал их крики от боли. От очищения огнем. Я лишь думал о том, что освободив Фиби — я наконец освободился сам. Теперь я свободен. Мне теперь никто ничего не запретит. Я могу теперь напиться, не думая что на меня потом будут кричать. Я могу целый день тупо смотреть фильмы и никто не будет выносить мне мозг: «Ты не написал мне! Не общался!» Когда мы впервые поцеловались с Фиби, то я был неимоверно счастлив. Я будто почувствовал любовь самого Бога. Его прикосновение ко мне. Мне было тепло. Приятно. Я чувствовал комфорт и уют. Чем старше мы становились… Потом стало все сложно. У неё начались свои тараканы в голове. Она замкнулась от меня. А секс? Я его уже давно не получал. Меня это не сильно интересует, но у меня же есть какие-то потребности… Мне же надо хотя бы раз в неделю было их удовлетворять. А она лишь ехидно смеясь, говорила: «Подрочи и успокойся, Джон». Спасибо, милая. Теперь я буду мастурбировать без твоей указки. Нет. Не в этом была проблема. Меня больше всего бесило, что она маскировала свое холодное и откровенно хуевое отношение за якобы… Я даже не помню это слово уже… Точно. Заботливость. Она делала лишь вид, что ей не безразлично. Но на самом деле я просто надоел ей и она не могла оставить меня. Боялась что останется одна. Но… Я понимал это давно, просто подсознательно ничего не хотел менять. Привычка. Вот это самый жесткий грех! От него трудно избавиться! Остановить блуд или обжорство — можно когда угодно и навсегда. А побороть то, что устоялось за года — сложно и иногда невозможно. Сделав затяжку сигареты, я вышел из своего дома. Повернувшись к нему лицом, я смотрел как он горел. Да. Я его поджег. Хотел сжечь последнее, что объединяло меня прошлого и меня истинного. Справа возле меня появился Совесть. Положив свою «серебряную» руку, он проговорил: — Ты поступил правильно, Джонатан. Verum. Истина. Ты дал своей любимой и тому грешнику Verum. Дал им очиститься еще задолго до Ада. Теперь она будет на Небесах. — А что дальше? Что мне теперь делать, Совесть? — сквозь слезы говорил я, поверну голову и смотря на него. — Нужно теперь изменить себя. Твой облик должен внушать страх. Primordia metus. Первородный страх. Понимаешь, Джонатан? Я молча кивнул и с этого момента все изменилось. «Si tu es Deus, et qui in Domino? Si autem diaboli: ergo qui sum? Quid ergo, qui in vobis non dissimilis tibi? Cur igitur non sapiens robusta? Cur enim non modo meam, et potestatem? Miserere, tacitae mentis responsa ad iniquitatem manus Domini! Das nobis responsa, vel rip Et ex toto corde meo» Проснувшись, я посмотрел в зеркало. Я увидел, что мои волосы стали тёмно-синими, а глаза преобразили свой цвет — они стали более светлыми. Практически такого же цвета как бриллиант, но с голубым оттенком. Осмотревшись, я понял что нахожусь в отеле «Хианори», который за Городом. Этот Город… Он всегда убивал всех, кто жил в нем. Достав свой мобильный телефон, я посмотрел на дату. — Неделя? Прошла целая неделя? Но… Я ничего не помню… — Не переживай. Это были мы. Мы внесли некоторые преобразования. Чтобы ты был ближе к нам. К лику высшего божьего создания! — сказал Совесть в моей голове. — Тогда понятно. Спустившись вниз, я увидел работника отеля. Он сразу улыбнулся мне и, подойдя ко мне, начал пожимать руку. Затем сказал: — О, Джонатан. Спасибо, что помогли нам. — Эм… Не за что. А с чем я помог вам? — ничего не понимая, спрашивал я. — С тем грубияном. Мужчина. Такой крупный. Он тут постоянно шумел и мешал остальным постояльцам. А вы его побили, что он в этот же день выехал из отеля. — Оу… Точно. Выйдя из отеля, я подошел к своей машине и спросил: — Совесть! Что произошло? — Я немного установил баланс. Тот грешник был излишне зол. Мы решили усмирить его. Гнев — это лишь наша роскошь. Мы владеем этим грехом. Только нам Господь Бог дал право на этот грех! Verum. — Понятно. Что теперь? — сказал я, уже сев в автомобиль и заведя двигатель. — Укрепим наше тело и дух. Начнем тренировку, чтобы сразиться с Дьяволом. С тем, кто считает что имеет право владеть всеми грехами одновременно! «Verum. Peccatum. Conscientia. Cecidisse satis constabat. Angelus. Ira. Bellator. Mortalis. Cecidisse satis constabat. Flamma» В это же время. На другом конце города. Бедный район Города. Частный сектор. В одном из таких бедных домов. Был сначала крик. Затем громкий стук посуды об стену. Внутри дома женщина пыталась обороняться от своего мужа. Её лоб был в крови и эта кровь текла вниз. Мужчина был цел. Это был высокий мускулистый мужик лет тридцати. Неухоженная черная борода. Черные волосы средней длины. Он напоминал типичного безумного воина из повести. Мужик схватил сначала нож, затем крепко сжимал шею женщины. Он вонзил нож её прямо в грудь. В сердце. Вырезав его, он вынул его из грудной клетки и, улыбаясь, сказал: — Lapsus est angelus reposcit!