Он называл меня Котенком...

Тэхён долго сжимал в руках всученную Намджуном визитку психологического центра. Лучший друг куда более долгое время уговаривал его пойти на прием, но Ким лишь отмахивался: — Джун, ну куда я пойду? Как в глаза психологу посмотрю? Типа, здрасте, я жертва домашнего насилия. Я, лоб, почти в сто восемьдесят сантиметров ростом? Даже думать об этом стыдно, не то, что идти — душевно раздеваться… ты знаешь, как они смотрят? Будто внутренности тебе препарируют. Он всегда так смотрел. Вспоминать бывшего все еще было мучительно больно. И физически, и морально. Иногда Тэ казалось, что оставленные им синяки все еще горят на коже. — Вот именно! Он, он, он… ты не живешь до сих пор. Ты переспать ни с кем не можешь, отношения завести. От людей шарахаешься, стоит к тебе руку протянуть. Даже от меня! И смотреть не придется! Там что-то вроде анонимного душеизлияния, как в католической церкви. Ты приходишь, будто на исповедь, садишься в кабинку, врача не видишь. Просто говоришь, отвечаешь на вопросы, разбираешь свою проблему. Но ни внешности, ни имен. Специально для таких «я справлюсь сам» идиотов, которые разрушают себе жизнь! — негодовал друг, а Тэхён лишь бурчал: — Я разрушил ее, когда с ним связался. Или когда ушел. — Так отстраивай, черт возьми! — Намджун сунул ему в руку бумажку с адресом и телефоном. — Звони и записывайся в программу. Быстро! Тэ позвонил. И сейчас со смятой визиткой стоял у входа навороченной клиники, обещающей комфорт, анонимность и безопасность. Оплатив прием и назвав псевдоним, Тэхён прошел по кипенно-белому коридору, но этот лоск, призванный успокоить, только раздражал. Кабинет был уже в бежевых тонах, более уютный, внутри стояли стол, удобное кресло и та самая ширма, которая на деле оказалась мутным стеклом со встроенным микрофоном, что напомнило Тэ фильмы о свиданиях в тюрьме. Нервно усмехнувшись, он присел, через минуту услышав шорохи по ту сторону стекла и тихий, спокойный голос, немного искаженный микрофоном. Говорил мужчина: — Здравствуйте. Скажите, как я могу к вам обращаться? Ко мне лучше просто «доктор» или «док». Как вам удобнее. — Здравствуйте, доктор. Меня зовут, — Ким немного помялся, это прозвище все еще ассоциировалось с Ним, — Ви. — Ви? — переспросил врач, судя по голосу, будучи немного удивленным. — Хорошо, если вам так комфортно. Что ж, Ви… у нас первый сеанс, мы должны с вами познакомиться. Причиной обращения вы указали домашнее насилие. Чтобы помочь, я должен знать вашу историю. Хочу сразу сказать, что стесняться вам нечего, постарайтесь говорить откровенно и честно отвечать на мои вопросы. Мы ведь даже не видим друг друга, не знаем имен. Даже если бы я наплевал на врачебную этику, все равно никому ничего не смогу рассказать. А откровенная беседа позволит наиболее полно «вытащить на свет» вещи, которые тревожат, которые вам мешают, а потом избавиться от них. Ведь для этого вы здесь? — тихий спокойный голос странно гипнотизировал, и Тэ немного расслабился. Врач прав — они не знают друг друга, не видят, и если что-то пойдет не так, он просто уйдет, верно? — Хорошо. Тогда я начну. На самом деле, мне очень стыдно. Вы просили быть откровенным, так что я… — Все хорошо, говорите любое, что приходит в голову. Это важно для первого сеанса, — отозвался врач, почувствовав заминку. — Озвучить проблемы — это большой шаг к их решению. Это всегда неприятно, но чем глубже они внутри, тем сильнее там «прорастают», вы и сами это понимаете, иначе бы не пришли. Невозможно игнорировать болезненные вещи вечно, однажды они просто раздавят, как бы ужасно это не звучало… — Да, в точку, доктор. В общем, как вы заметили, я мужчина. Мне двадцать семь, и я далеко не слабак на самом деле, поэтому и стыдно. Я указал в графе «домашнее насилие», это правда. Мне не «не повезло с женой», как в глупых анекдотах, меня не били родители… еще в средней школе понял, что меня привлекают парни, потом окончательно убедился, что гей… на последнем курсе универа я познакомился с Ним. Была студенческая вечеринка, все веселились, пили до упаду, мы тогда закрыли последнюю сессию… он учился на третьем курсе. Был младше на два года. Кстати, как и вы — мозгоправ. Психотерапевт. Тогда еще он только учился… — Не волнуйтесь так, Ви, — тихо вклинился врач, когда Тэ начал частить. — Это ваше прошлое, оно такое, какое есть. Выбор — с кем встречаться и связать жизнь — он тоже только ваш. Расскажите об этом человеке. Как вы начали встречаться. Как первый раз он… эм… проявил агрессию. Как вы поступили тогда, о чем думали, что чувствовали. Это важно — понять, почему все это произошло и как вы отреагировали. Почему вы допустили, чтобы это повторилось. Как в будущем избежать повторения. Я ведь не ошибусь, если предположу, что именно этого вы боитесь? Что кто-то снова захочет причинить вам боль? И вы не сможете ответить или уберечь себя? — Вы правы, доктор. На самом деле, сначала все было хорошо, — Тэ вздохнул, осознанно погружаясь в неприятные воспоминания. — Он называл меня Котенком… — Котенком? — с каким-то придыханием пробормотал врач. — Обычно, такие прозвища дают, когда чувствуют себя сильнее, хотят защищать и заботиться… — Так и было. Поначалу. Он хоть и младше, всегда в нашей паре был… ну, лидером, что ли. У меня научная специализация, я вечно ходил рассеянным, в своих проектах, забывал есть, пить, спать… он заботился обо мне: будил, кормил, заставлял теплее одеваться зимой, много обнимал, был мягким и нежным. Встречаться начали после той вечеринки, мы там познакомились во время какого-то глупого конкурса… и закрутилось. Проводили время вместе, гуляли, потом поцелуев стало мало. В постели, если это важно, я тоже позволил ему вести. Тогда мне это нравилось. Мы примерно одного роста, но он всегда физически был сильнее. Меня это не смущало: ну, что я не особо альфа-самец. Не всем же качками рождаться, да? Поначалу он не был слишком грубым, хотя любил оставлять метки. Легкие синяки, засосы, царапины. Иногда мог немного… придушить. Но мне даже нравилось. — И когда же все перешло в категорию «мне это перестало нравиться»? Был какой-то толчок, или агрессия нарастала постепенно? — доктор давал наводящие вопросы. Глупо вспоминать о хорошем. Говорить он пришел не об этом. — Мы стали жить вместе. Тогда я понял, что мой любимый человек (а к тому времени я жизни без него не представлял) патологически ревнив. Первый раз он меня ударил, когда я задержался на работе. У нас был сложный серьезный проект, работа кипела, мы не следили за временем, заканчивали порой засветло. Но он решил, что я задержался по другому поводу. Ударил. Потом извинялся, сам лечил… это стало повторяться. Каждый раз все сильнее. — Вы терпели? Не пытались как-то затормозить, дать отпор? Вас останавливала физическая слабость? Вы его боялись? Или не хотели в ответ навредить? — Это странно. Наверное, последнее. Поэтому мне и стыдно было обращаться к специалистам. Я же не такой слабый, мог бы и врезать в ответ… но каждый раз, когда он начинал кричать или распускать руки, я словно в ступор какой-то впадал. Словно это не со мной. Словно я сплю, потом проснусь, и мой любимый человек снова будет меня обнимать, а это все — кошмар. Неправда. Конечно же, сном синяки и ссадины не были. Ссоры вспыхивали на ровном месте, понимаете? Сначала ревность. Я даже с друзьям общаться нормально не мог. Потом — какие-то бытовые мелочи. То криво полотенце повесил, то еду пересолил, то чашку не туда поставил… наверное, ему начинало нравиться причинять мне боль. Он стал бить до крови. По лицу. И, знаете, что самое отвратительное? — Тэ будто снова проживал эти дни, вспоминал, как освоил чудеса макияжа, чтобы замазывать синяки, как сидел на обезболивающих, чтобы… да он сам не понимал до сих пор, почему терпел. Любил. Наверное. Или просто — мазохист. — Что же, Ви? — доктор вырвал из попытки очередного самобичевания. — Что он — чертов психотерапевт. После того, как его гнев проходил, он тащил аптечку, начинал обрабатывать следы своей "ласки", целовал в разбитые губы и говорил… говорил о нас, о моем поведении, о том, почему поднял руку, что я сделал не так, почему я виноват. И каждый раз я был виноват сам. Он убеждал меня в этом, и в итоге еще я и прощение просил за то, что меня избили… безумие просто, да? После этих разговоров мне и в голову не приходило уйти, рассказать кому-то или врезать в ответ. Сам же виноват, сам выпросил, а Гуки меня любит… — Гуки? — Так называл его я. Не думаю, что вам это что-то скажет. — Наверное, — врач помолчал, а потом все же спросил: — А сейчас, оглядываясь назад, как вы думаете, была ли в этом ваша вина? Или ему просто нравилось причинять вам боль? Действительно ли вы как-то провоцировали его? Мне важно знать, как вы оцениваете ситуацию. Если вы подсознательно вините себя… — Виню, наверное. Возможно, многого можно было избежать. Если бы я не забывал позвонить и предупредить, что задержусь, был более аккуратным… — За это бьют? Вы бы ударили его, если бы он задержался на работе? — спросил врач. — Что? Нет. Ни за что. Я… я так и не смог его ударить. Ни разу. Теперь осознаю, что такая агрессия не была нормой. Что нужно было делать что-то. Наверное, ему нужна была помощь… — Возможно, но сейчас мы говорим о вас. Вы рассказываете о ваших отношениях, как о завершенных. Он ушел или вы? Когда это случилось? Если вы нашли в себе силы оставить эти токсичные отношения, то что стало толчком? Он сделал что-то, что не позволило больше закрывать глаза на насилие? Перешел черту окончательно? — док подошел к самой неприятной части воспоминаний Тэ, и тот долго собирался с мыслями. До врача об этом знал только Намджун. Ему Тэхён тогда позвонил в истерике, умоляя забрать его из их с Чонгуком квартиры. — Да, — наконец, выдавил он. — Я упоминал, что иногда мой бывший парень был груб в постели? — Упоминали, Ви. Он сделал что-то совершенно неприемлемое для вас? — Сделал. В тот вечер на работе был банкет. Наш научный проект оказался успешным, лаборатория получила гонорар, которого хватало и на вознаграждение сотрудникам, и на продолжение исследований. Все радовались. Я и не пил толком, просто остался допоздна с коллегами. Когда вернулся, он был очень зол. Как я ни пытался объяснить, что все это время не изменял ему неизвестно с кем, а проводил время с коллективом, все было бесполезно. Он бил, говорил, какой я плохой партнер, который не уважает его чувства, и прочие свои претензии озвучивал. Я перестал воспринимать оскорбления, когда он сильно толкнул, и я ударился о спинку кровати. В глазах потемнело, а он орал что-то вроде «в глаза смотри, шлюха»… я не отвечал, было очень больно, тошнить стало. А он меня стал… эм… раздевать. Он… — Это было (простите, что говорю вслух, но вам нужно услышать) изнасилование? — осторожно вклинился врач. — Это было изнасилование, — эхом отозвался Тэ, шмыгая носом. — Было так больно. Ему, наверное, тоже, потому что он не заботился о том, чтобы хоть как-то подготовиться… он сильно меня порвал. Ударил несколько раз. Натекло так много крови... Ужасно больно и стыдно. Он потом ушел из квартиры. А я даже встать не мог. Тогда я понял, что так больше не может продолжаться. Слишком грязно, унизительно, и за что? За то, что я был на работе? За то, что мои проекты имели успех? За то, что не мог быть рядом 24/7? Я же любил его, никогда не лгал, не изменял, старался заботиться, как умел... Не важно. Я знал, что он вернется и опять скажет, что это моя вина. Я так устал… — теперь Тэ плакал, уже не сдерживаясь. — Тогда я собрался с духом и позвонил другу, мы учились вместе и работали. Он в шоке был, когда увидел меня… ну, таким. Он взял только мои документы и ноут и отвез в больницу, а когда мне стало лучше, просто привез договор о нашем переходе из лаборатории Сеула сюда, в пусанский филиал компании… я как в тумане был, но понимал, что это продолжаться больше просто не может. Он называл меня Котенком, а потом бил так, словно я перманентно сру в одни и те же тапки… Первое время меня ломало. Я думал, что все еще можно наладить, как-то решить, но потом испугался. Он изнасиловал меня просто за то, что я задержался на работе, понимаете? И даже подумать не мог, что он сделает после того, как я пропал на месяц… сменил номер, удалил соцсети, ушел в работу, все наладилось. Но после всего этого… я бы не пришел, понимаете… мне неприятны прикосновения людей. Я пытался начать отношения, но каждый раз они длились либо до первой попытки заняться сексом, либо до момента, когда на меня повышают голос… я так хочу избавиться от этого… прошло два года, и все еще больно. — Вы несколько затянули проблему, Ви. Боюсь, она не пройдет сама со временем. Вы получили сильнейшую психологическую травму, — дослушав, начал доктор. Время первого сеанса подходило к концу. — Насилие, физическое или сексуальное, это не норма. Оно оставляет след. Иногда незначительный. Иногда — очень глубокий. К сожалению, ваш — достаточно глубок, поэтому потенциальные партнеры вызывают такие реакции: вы воспринимаете их подсознательно, как опасность. Саму любовь воспринимаете как то, что приносит боль… Вам понадобится терапия, чтобы преодолеть это, сломать поставленные психологические блоки и барьеры. Нужно приготовиться к тому, что процесс будет болезненным и непростым. И есть еще один важный момент. Вопрос, на который вы должны ответить, Ви. Не мне. Себе. Это либо облегчит, либо осложнит нашу работу. Вы еще любите его? Вопрос едва вновь не погрузил мужчину в истерику. Он ощущал себя придурком, ковыряющим старую коросту, которая от манипуляций не просто закровила — загнила и засочилась гноем. Ответ потребовал времени, но потом он обреченно выдохнул. — Да… это глупо, больно, это помешательство… но — да, доктор. Стекло со скрипом отъехало, и Тэхен сжался в кресле, во все глаза смотря на врача, который наклонился к нему и сверлил своими большими карими все еще любимыми глазами… — Чонгук… — одними губами прошептал Ви, а тот грустно улыбнулся: — Значит, да? Так что же ты сбежал, Котенок?