Не в силах произнести

В принципе, Дин снова не смог открыть рта и что-либо сказать. И с пугающей ясностью осознавал, что будет жалеть об этом до конца жизни. Которая, впрочем, учитывая, что они вновь оказались в центре божественной заварушки с очень плохим раскладом — едва ли продлится слишком долго. Дин всегда умел побеждать с крайне херовым раскладом. Наверное, потому, что за его плечом, оберегая, стоял некий ангел. То есть не в этот раз. Телефон трезвонил на полу, а Дину казалось, что он растерял все слова и способность складывать их в предложения и едва ли заговорит когда-либо снова — если не мог только что. Просто сказать голую, неприкрытую, давно уже известную ему правду. *** Это началось после Чистилища — когда Кастиэль вернулся — а Дин, уже и не надеявшийся его увидеть, бывал сильно не в себе, и, наверное, именно потому не пресек на корню чудачества ангела. Они тогда прятались в схроне охотников, полуразваливающемся загородном доме, и Сэм уехал на расследование, а Дин... просто сидел на крыльце, пил пиво и бездумно пялился на закат. Закат растекался по небу багровеющим заревом, гася светлые краски дня, и казалось, что горизонт окрашивается кровью. Лицо обдувало прохладным вечерним ветром. У кромки леса, под ветхими стенами дома, в высокой траве уже клубилась темнота. Рядом раздался знакомый шелест крыльев, и Дин, подавив порыв вскочить и заорать от неожиданности — лишь скосил взгляд, увидев материализовавшегося неподалеку от крыльца Кастиэля, невозмутимого и отстраненного, будто он в своем бежевом плаще клерка случайно забрел в непроходимую глухомань. — Кас, сто раз говорил: если будешь так делать, я тебе крылья на затылке морским узлом закручу, — сказал Дин: кисло, и даже без особой претензии. Он просто испытывал привычную потребность поворчать на внезапные возникновения ангела. — Извини, Дин, — Кас нахмурился, его лицо обрело почти комичную сосредоточенность. — Будет ведь глупо, если я стану появляться, чтоб сказать, что я сейчас появлюсь, и появляться снова? — выдал он в своей обычной манере. Дин лишь встряхнул головой, затем подвинулся, освобождая место на крыльце, приглашающе похлопывая рукой по доскам: — Садись, что ли, рассказывай, с чем пожаловал. Пиво будешь? На протянутую бутылку Кастиэль не среагировал. Присел рядом и пристально, навязчиво уставился на профиль Дина — тот уже, впрочем, привык, что человеческих понятий хорошего тона у ангела нет, и если Кастиэлю приспичит — он способен дырку на Дине просмотреть. Было что-то бесконечно умиротворяющее в том, чтоб сидеть, чуть соприкасаясь плечами, любоваться вязко покрывающими мир сумерками, ощущая вечернюю прохладу на коже, и молчать. Пиво приятно горчило язык, а взгляд Кастиэля... был настолько привычным, что в какой-то момент их знакомства больше Дина не напрягал. Дин сидел расслабленный, чуть захмелевший, готовый даже потрепаться о чем-нибудь незначительном — просто чтоб поддержать эту иллюзию спокойного мирного вечера на крыльце своего дома, которая знакома, наверное, любому рядовому работяге, на чью голову не валятся ежесекундно монстры, хтонические чудовища и проблемы конца света. — Я испытываю странные чувства, — высказал вдруг Кас, продолжая пялиться на Дина, чуть повернув в его сторону голову, на свой манер склонив ее к плечу. — Зная вашу ангельскую братию с палками в жопе, странно то, что ты вообще испытываешь чувства, — фыркнул Дин. По его мнению, Кастиэль был глубоко и тонко чувствующим созданием, в отличии от своих долбанутых небесных братцев — но покостерить ангелов лишний раз Дин возможности не упускал. Короче, отвечал привычно-саркастично, не почувствовав в разговоре никакого подвоха. Кастиэль развернулся к нему всем корпусом, продолжая смотреть — остро, препарирующе, и в его обычно прозрачном безмятежном взгляде сейчас чувствовался какой-то надрыв. — Я жил на свете миллиарды лет, и видел множество людей, наблюдал их жизни и смерти, и видел всю красоту этого мира от его сотворения — но почему-то, глядя на тебя, Дин, я снова и снова думаю, что ничего прекрасней твоего лица за все свое существование не видел... Дин поперхнулся пивом, закашлялся, обливая на себе рубашку, и во все глаза уставился на Каса, утираясь тыльной стороной ладони. Пиво пенилось, растекаясь неровной лужей на крыльце. То есть... Если бы тут был кто-то посторонний, кто услышал бы эти слова — Дин бы праведно возмутился, приказал Касу завязывать с эдакими заявочками и даже не думать впредь ляпнуть что-либо подобное. Но, если начистоту: здесь никого не было, и Дину не перед кем было защищать свою пострадавшую от прозвучавших слов маскулинность, да и Кас ведь был, в целом... существом бесполым — и Дин едва ли мог в последнее время на него сердиться. Слишком настрадался, когда думал, что Кас исчез из их мира навсегда. — Э-э... — только и смог выдавить Дин, шумно сглотнув. От пива закололо в носу. Аккуратно поставив бутылку на доски рядом, Дин настороженно повернулся к Кастиэлю, не вполне понимая, как на того реагировать. Взгляд ангела был настолько бесхитростным, честным, и в то же время смятенным — что Дин не нашел в себе сил грубо его одернуть. Это же Кас, его чудила Кас. Мало ли что дурному ангелу в голову взбредет... И здесь даже нет Сэма, который стал бы подкалывать его, услышь он эту фразу — до скончания веков. — Кас, приятель, ты преувеличиваешь, — Дин все же нервно хохотнул, отворачиваясь, размазывая ботинком лужу пива на крыльце. Нужно было срочно перевести все в шутку — делов-то. Но Кастиэль протянул руку, проведя кончиками пальцев по его скуле. В касании столь невесомом и несмелом, что оно казалось дуновением ветра на коже. — Я не понимаю, что со мной происходит. Мне хочется все время на тебя смотреть, а когда смотрю — хочется к тебе прикасаться. Я не понимаю, зачем. Мой сосуд ведет себя странно. Это человеческое тело бросает в дрожь, я испытываю непоборимое томление... И невероятную радость, стоит мне тебя увидеть. За все годы моего существования, Дин, со мной никогда не происходило ничего столь странного. Будто я утрачиваю власть над собой, над этим телом. Раньше мне достаточно было просто пребывать — однако теперь мне становится дурно, и странно, и волнительно — и мне необходимо тебя видеть, — Кастиэль говорил негромко, прерываясь, с некоторым удивлением и растерянностью — как будто и впрямь банально не понимал, что же с ним творится. Дину нужно было сочинить какую-нибудь несусветную, притянутую за уши чушь. Сказать что-либо, чтоб Кас навсегда забыл о своих чувствах. Возможно даже — нагрубить. Однако в Кастиэле было что-то искреннее, неземное, что выбивало почву у приземленного Дина Винчестера из-под ног. Дин всегда испытывал к Кастиэлю слабость — и большей его слабостью был только Сэмми. То, что говорил Кастиэль, было... знакомо каждому мало-мальски разбирающемуся в чувствах человеку. Это звучало, как влюбленность. И Дин бы втащил любому мужику, посмевшему к нему с подобными речами подкатывать, и метелил бы его долго и упорно, чтоб у того даже тени желания не возникло думать о Дине Винчестере в таком ключе. Но это же был Кас. Дин не мог на него обидеться, или возненавидеть, и мысль о том, что Кас — что? Хочет его? Что за смятение тела он там пытается описать? — Мысль об этом заставила Дина покраснеть и задохнуться. Кастиэль был чудным ангелом с прозрачным светлым взглядом. Таким... одухотворенно-неземным, и от этого забавным. При первой их встрече он казался беспристрастным мудаком, как и все его братья, поэтому когда Дину удалось откопать в Кастиэле чувства, и сомнения, и стремление к справедливости, и эту уморительную чудаковатость — Дин ликовал. И, определенно, он воспринимал Кастиэля иначе, чем Других Мужиков. Кастиэль продолжал невесомо водить кончиками пальцев по его щеке, а Дин, осознавая происходящее, с удивлением понимал, что вся кровь бросилась ему в голову. — Что... ты... имеешь в виду? Как тебе... странно становится? — просипел Дин, даже не пытаясь отстраниться от руки ангела. Он был ведь ангелом, непостижимым, почти всесильным существом. Наверное потому Дин не испытал должного отвращения. Однако это отсутствие отвращения его пугало. Пугало, что ему хотелось дрожать под прикосновением чужих пальцев. — Я... Я очень хочу тебя трогать. Мое тело этого требует. Дин, можно... — Кас подался вперед, как завороженный. Это "можно" он почти простонал с мольбой в голосе. С вожделением в голосе. Он же совсем, совсем ничего не понимает. Он же... Никогда и ни с кем, вероятно? С трудом разлепив губы, Дин произнес: — Кас, это банальная человеческая похоть... — и сам удивился, каким вязким, провоцирующим стал его голос. Кастиэль несчастно вздрогнул от произнесенных слов. — Это значит, я не должен? Ты ведь не...? Ты предаешься похоти с красивыми женщинами, верно, Дин? При этом пальцы Кастиэля перестали гулять по его щеке и перепорхнули на подбородок. Казалось, Кас не в силах отнять руку. Почему-то в глубине души Дина всегда жило убеждение, что Кас — его. Его друг. Его ангел. Он искренне бесился, если Кастиэль вдруг оказывался не с ним и не на его стороне. И он подумал, что не хотел бы, чтоб ангел шел удовлетворять свою похоть к кому-то другому, к какой-то чужой женщине, которая сделала бы ему хорошо, показала весь спектр удовольствий, которые может доставлять человеческое тело — хотя какое, казалось бы, отношение это имело к их дружбе. Дин перехватил руку Кастиэля и притянул его ближе. Единственной здравой мыслью было, что никто никогда не узнает. Никто никогда не узнает, что великий Дин Винчестер, герой, мачо, любимец женщин, бесстрашный охотник — сидит непозволительно близко с ангелом в мятом плаще и практически дышит в его приоткрытые обветрившиеся губы. Для Кастиэля это было, пожалуй, слишком. Дин видел каждую его ресницу, отчаянную голубизну его глаз, испуг и растерянность во взгляде, и как Кас осматривает его лицо — благоговейно, весь дрожа — а потом Кас издал тихий стон — голодный, страдальческий — и соприкоснулся губами с Дином — неловко, просто ткнувшись в его губы, но пальцы Каса вцепились Дину в плечи со всей силой терзающей его страсти. А Дин поцеловал его по-настоящему. Просто в эгоистичном стремлении показать наивному ангелу, как это может быть? И потому что лестно, если миллиарды лет просуществовавшее создание из всего многообразия человечества выбирает его? И Кастиэль ведь не мужик, а другая форма жизни в человеческом теле — это Джимми, мать его, Новак мужик, а Кас просто в него вселился — и ему теперь доступны слабости физических человеческих оболочек тоже. Дин недолго сам себя успокаивал, потому что поцелуй захватил его с неожиданной силой. Кас целовался неумело, но так голодно и отчаянно, так дрожа всем телом, что у Дина неожиданно для него самого сносило крышу. Он навалился на Кастиэля, заставляя того опереться о доски крыльца, оказался сверху, проникал в рот грубо и напористо, подхватив Каса рукой под затылок, притирался к нему всем телом, ощущая однозначную реакцию на свои действия. Кас пах озоном, и грозой, и было в нем все равно что-то неземное, нечеловеческое, и когда Дин, на секунду оторвавшись от его губ, взглянул в глаза ангела, и увидел его поплывший, почти обезумевший взгляд — такой нехарактерный для Кастиэля, алчущий — его, Дина — это разбивало все заслоны в его голове. Дин поднялся на ноги, хватая Каса за отвороты тренча и увлекая за собой, волоча его через порог, дальше, в пустующий дом, в спальню. И все это время они не переставали спешно кусаче целоваться. — Как... Как... — Кас, на секунду отстранившись, моргал потрясенно, и выглядел уязвимым: — Как это может быть так хорошо? — пролепетал он и снова прильнул к губам Дина губами. И Дин раздевал его — зная, в глубине души зная, что потом об этом пожалеет, что изведет себя самопрезрением — но не мог остановиться, Кас был таким откровенным, и жаждущим, таким отзывчивым, резонирующим на каждое прикосновение. И раздев его, усадив на кровать, Дин прикоснулся к его члену — никогда до этого он не касался члена другого мужчины, но желание показать Касу, как бывает хорошо, и то, как ангел вздрогнул под его прикосновением, смежая веки, откидывая голову, издавая задушенный стон — это пересилило внутренний протест вколоченных с детства в голову догм. Сплюнув на руку, Дин принялся дрочить Касу ритмично и размеренно — в этом ничего нового не было, так он тысячу раз делал себе. Поддерживая другой рукой Каса за плечи, он смотрел на его лицо, на реакции его тела. Тело Джимми Новака — тело Кастиэля — было бледным, худощавым, в некоторых местах рацвеченным созвездиями родинок — в нем не было ничего грубого, истинно мужицкого, отчего Дин все еще не чувствовал отвращения или отторжения. Кастиэль стонал, выгибался в его руках и дрожал. Он смотрел на Дина почти болезненно, и излом его бровей можно было бы назвать мучительным, но сквозь стоны он заладил свое "Дин, Дин, Дин" — как молитву, как откровение. И кто тут еще кому молится. И в момент, когда Кас кончил, и семя его расплескалось по кулаку Дина и по собственному животу, он вцепился в плечо Дина до боли, до синяков — отчего тот вспомнил о Кастиэлевой непомерной ангельской силе. — Что... что это было? — пролепетал Кас, глядя испуганно и изумленно. — Чт...что? Мне нравились человеческая еда, и алкоголь, потреблять их было... приятно. Жить вашей жизнью — приятно. Но это... Это... Вы чувствуете такое? А мы этого лишены? Это... Слишком... Так хорошо... — Кас замолчал, часто дыша, снова протянул руку к лицу Дина, провел пальцем по его губам. И Дина захлестнуло почти звериное желание им обладать. Кас принадлежал ему. Каса ему преподнесли сами небеса. Спешно скидывая с себя одежду, Дин опрокинул Каса на кровать, оказался сверху, принялся выцеловывать, часто и невпопад — губы, линию челюсти, шею, грудь. Обильно сплюнув на руку, он проник в него одним пальцем, хаотично соображая, что смазки нет, но, наверное, наверняка, на кухне можно найти какое-нибудь масло — однако Кас не выказал и доли дискомфорта — возможно, тут сыграла роль его ангельская сущность — в конце концов, о Кастиэля можно было сломать стул, а то и кулак, не причинив ему видимого ущерба. Когда — затем — Дин проник в него, и Кас обхватил его ногами за поясницу, и подался навстречу с жалобным стоном, это было так хорошо, так плотно и жарко, что Дин сорвался в голодный звериный ритм. Он втрахивал Каса в ветхий матрас в старом полуобжитом доме, сильно, долго, отчаянно, извлекая из него новые и новые звуки наслаждения, и этот секс, запретный и неправильный — чего вообще не должны были делать ангел с человеком — оказался самым чувственным переживанием в жизни Дина. И Кас был таким... Таким... С этим своим взглядом, полным преклонения, изумленный, расшибленный новыми ощущениями. Он цеплялся за Дина, обвивал его руками и ногами и сорванно говорил над ухом о том, что Дин сейчас, в своей похоти и порочности, прекраснее всего, что он видел в мире, прекраснее всего в мире, "Дин-Дин-Дин-Дин". Дин кончил, чувствуя, как сжимается Кас вокруг его члена, и оргазм был столь крышесносным и всепоглощающим, что на миг потемнело в глазах. Он прижался лбом ко лбу ангела и потерялся в голубизне его глаз, подернутых пеленой удовольствия. Дин едва мог в тот миг о чем-либо думать, кроме того, как же это... хорошо. А осознание накатило после. Убийственное, холодное, цепкое, душное осознание. Что он только что сделал? Как мог до такого докатиться? Как ему вообще подобное в голову пришло? С каких пор Кас, чудила в бежевом плаще, мог вызвать у него физическое влечение? Он ведь Дин Винчестер, он нормален — по крайней мере в этом плане нормален точно, он старшая фигура в семье для братика Сэмми, герой, которому все по плечу, человек, которого боятся даже демоны в преисподней. Он пьет крепкий виски, играет в барах в бильярд, водит машины уверенно и небрежно, язвит, бьет морды — и совершенно точно не спит с мужиками. А Кас, положив голову ему на грудь, смотрел куда-то в пустоту своим неземным взглядом и тихо счастливо улыбался. Дин смежил веки, чувствуя, что даже дышать ему тяжело от неправильности произошедшего — и пообещал себе завтра разобраться с этим. *** — Кас, я... мы... это было глупостью, — выдавил из себя Дин наутро, выбравшись из кровати и заваривая кофе, стоя к ангелу спиной. — Только не говори об этом никому никогда, пообещай не говорить. Нам не стоит этого делать. Нашло просто... Это не... ненормально, знаешь. Ну, да ты, черт возьми, должен понимать! С твоими библейскими установками, где-то же они у тебя там прошиты. Содомский грех, все такое, - Дин нес чушь и чувствовал себя все омерзительнее с каждым произнесенным словом. Под Касом тихо скрипнула кровать, а потом зашуршали собираемые по полу вещи. Дин упирался кулаками в стол, сверлил взглядом чашку с кофе и не собирался оборачиваться. Дин с нетерпением ждал, когда Кас уже свалит. — Дин, как это может быть неправильным, если это так прекрасно? — тихо, пустым голосом сказал Кастиэль у него за спиной. — Что ж, теперь я знаю, что вы, люди, наделены величайшим благом — физическим слиянием тел, в сравнении с которым умиротворение и вечное счастье небес — ничто. Я... Я сделаю все, как ты захочешь. Я никому никогда ничего не скажу. Я... познал тебя, и я... — голос ангела дрогнул мимолетно, — я твой до скончания времен, потому что лишь убедился, что ты — величайшее чудо божественного творения. Прости, Дин, я не намеревался... ввергать тебя в смятение. Дин хотел было рявкнуть, что никакое это не смятение, а ошибка, о которой следует поскорей забыть, и резко, полыхая яростью обернулся — но Кастиэля уже не было в комнате. В тот день, оставшись наедине с собой и ненавистью к самому себе, Дин так отвратительно, свински, безобразно напился, что вернувшийся к вечеру Сэм отпаивал его аспирином и помогал держать голову над унитазом, а Дин блевал феерично, фонтаном — чего не случалось с каких-то давних юношеских загулов старшего Винчестера. *** Не вспомнить, когда это произошло в следующий раз. Однозначно, во время очередного тяжелого периода жизни Винчестеров. И не сказать, что в их жизни бывали легкие периоды. Удивительно, он оказывался с Касом (над Касом), только в горе — и никогда в радости. Когда душевные барьеры давали слабину. Не вспомнить, что произошло, но они оказались одни, Дин был пьян и измотан, жизнь Сэма висела на волоске из-за испытаний, Кас стоял и что-то предлагал, и Дин не особо его слушал, просто бездумно смотрел, как шевелятся губы ангела, а потом отставил бутылку виски, которую лениво болтал в руке, в несколько шагов пересек разделяющее их расстояние, сгреб Каса за воротник плаща, впечатал в кухонную стойку и поцеловал. На той же стойке он его, кажется, и трахал, вжимая лицом в деревянную поверхность. Посуда гремела и сыпалась на пол в такт толчкам, но Дина не то чтобы это волновало. И время от времени это повторялось между ними — когда Дин бывал слаб, когда хотел чем-то заглушить боль, чем-то сильным — а то, что он испытывал, когда брал Каса, было безусловно сильным чувством — настолько, что пугало его самого. Но никогда, никогда Дин не мог об этом заговорить. Определить, облечь в слова — значило признать окончательно, а у Дина Винчестера и так было много поводов себя ненавидеть. Особенно часто их близость случалась, когда у братьев появился бункер, а у Дина — своя комната в бункере. Иногда Кас... просто приходил. И оставался. А иногда, если Дин находил в себе силы отказаться от этого и быть... "нормальным Дином Винчестером", он отворачивался к стене, игнорируя присутствие ангела, и бормотал, как зверски устал, хочет спать, и Касу того желает. Но когда Дин перестал быть демоном, и когда Кас перестал быть ангелом, а Дину пришлось его потом прогнать из-за Сэма и Гадриэля, — тогда Дин трахал Кастиэля ночь напролет, отчаянно и жадно. И Кас никогда не отказывал себе в словах — и в этом был смелее Дина, пожалуй. Находясь под ним, отдаваясь, крепко вцепившись в плечи, глядя в глаза, иногда Кас срывался и речитативом бормотал, как Дин красив, и что в его зеленых глазах таятся все пороки этого мира, что никого Кастиэль не желал больше, что он жить не может, и хочет, чтоб Дин брал его снова и снова, что нет ничего лучше, чем ему принадлежать, чувствовать его внутри, и это свое "Дин-Дин-Дин". Когда Кас ему сосал, Дин всерьез боялся, что рехнется от полноты ощущений. Никто, ни одна даже самая изощренная шлюха, не делала этого лучше, с более полной самоотдачей. Кас опускался перед ним на колени, как перед божеством, и брал в рот, и выглядел при этом таким возбужденным, таким наслаждающимся процессом, позволял Дину отпустить себя, позволял грубо вбиваться в его горло, и восхитительно стонал, и слюна на его губах блестела, когда он скользил ими по члену, и Дин запутывал пальцы в его волосах, понукая насаживаться сильней. Однажды в момент пика, не выдержав, отстранив Каса за волосы, Дин отнял член от его рта, провел пару раз по стволу резко и кончил Кастиэлю на лицо — и это выглядело как святотатство, белые потеки на щеках ангела, и это выглядело, как некий акт клеймения — Дин словно пометил его, как "мое", и находил это абсолютно прекрасным. Кас являл собой развратнейшую картину — с подернутым поволокой взглядом, припухшими губами, взъерошенными ладонями Дина волосами — и сперма стекала к его подбородку, и Кастиэль прикрыл глаза с выражением истинного наслаждения. Дин немного сходил с ума из-за всего этого. Они по-прежнему не говорили об этом, никогда не обсуждали, вели себя в повседневности "как бро", и чем отчаяннее Кас начинал бормотать в моменты близости, как Дин невероятен, как он ему нужен и как прекрасен — тем больше Дин замыкался, не в силах отвечать. По меркам самого себя он был весьма омерзительным человеком. Вначале он еще пытался скрыться от Каса в объятиях случайных подруг, но с годами... Наверное, это были возраст, или усталость — Дин уже, кажется, не спал почти ни с кем, кроме Каса. Но так ничего ему и не говорил. И по прежнему до спазмов в желудке боялся, что Сэмми узнает. Ну, или Джек. Да, он до смерти боялся увидеть, как рушится в глазах близких людей представление о великом Дине Винчестере. Он едва ли когда-нибудь смог бы простить себя и принять до такой степени, чтоб мирно сидеть с Касом под звездным небом, укрывшись одним пледом, и целоваться — что-то в таком духе, совершенно недостижимое. Хотя он знал каждый миллиметр тела Кастиэля, каждую его реакцию на ласки, каждый его жаждущий вздох и алчущий взгляд. И в последние разы — когда, как позже узнал Дин, ангел уже заключил сделку с Пустотой — они любили друг друга особенно жадно. И, вероятно, это не было абсолютным счастьем — потому что Кастиэль не растворился уже тогда в его объятиях — но абсолютным физическим блаженством это было точно. Дин наблюдал сквозь полуприкрытые веки, как Кастиэль медленно опускается на его член и начинает раскачиваться, упираясь в грудь руками, как запрокидывает голову, издавая горячечные стоны, а потом наклоняется, не прекращая движения, все ниже и ниже, смотрит в глаза отчаянно, почти соприкасаясь лбами, и шепчет на каждом толчке: "Мой Дин... Мой Дин... Мой, мой, мой..." Дина прошивало от каждого его слова острым, зашкаливающим возбуждением. Он перевернул его на спину, подмял под себя, увеличил ритм, имел-имел-имел, вбиваясь глубоко и часто. Он хотел бы сказать Кастиэлю, что брать его — величайшее в мире блаженство, отдушина в жизни Дина Винчестера. Что он сплавился с ним душой и телом. Что он жаждет его, и ненавидит себя за это, и стыдится — но потребность в Кастиэле сильнее всякого стыда, и поэтому он снова и снова проигрывает битву с самим собой. И что, пусть Кас считает его самым прекрасным явлением в мире — Дин, в свою очередь, тоже считает, что нет ничего прекрасней Кастиэля, нет ничего живописнее его лица в момент наслаждения, и насколько его, Дина, заводит, до желания взорваться — когда он видит, что Касу хорошо, когда он делает Касу хорошо. Он хотел бы все это сказать — и не мог. Потому что Дин Винчестер никогда не умел разговаривать о чувствах, потому что он всегда считал чувства своей главной слабостью. Тем более, когда эти чувства порицаемы обществом и отвратительны. Трахать своего ангела — не величайший ли это грех величайшего "праведника" Дина Винчестера? Как бы перекосило Сэмми, узнай тот... Дин тут же вздрагивал при одной только мысли об этом и забивал несказанные слова поглубже себе в глотку. Не то чтобы он думал о чувствах Каса. Не то чтобы позволял себе замечать, что ангела буквально трясет рядом с ним. Что от каждого прикосновения Кастиэль сходит с ума. Что не смеет ни перечить ему, ни давить, и смиренно ждет, когда Дин Винчестер удостоит его своим вниманием. Что тот так же боится заговорить и услышать от Дина... грубость, отказ? Когда Дин перестал быть демоном, и они занимались сексом на полу в его спальне, Кастиэль вцепился в него как обезумевший и лепетал, как боялся его потерять, как было больно отдать его Кроули — пока Дин не вытрахал из него все слова, напористо и жадно. Дин полагал, что если скажет это самое "я люблю" — то тем себя доломает. Грех грехов, вся глубина падения Дина Винчестера. Кастиэль — его больное вожделение, его маленькая грязная тайна, которую и не выговорить вслух. Он сходил с ума, когда трахал Каса ночами напролет, долгие годы — он растворялся в выражении лица Кастиэля во время оргазма, ловил его взгляд — взгляд потрясенного от нахлынувших ощущений, почти рехнувшегося от блаженства существа — и Дин полагал, что этого достаточно. Что Кастиэлю этого достаточно. Ведь проживший миллиарды лет ангел должен понимать очевидные истины? *** И когда Кас произнес "Я люблю тебя, Дин" — Дин застыл и задеревенел. Он впервые в жизни фатально, отчаянно не знал что делать. Он хотел орать и, возможно, трясти Каса, как тряпичную куклу — как тот мог, как смел отдать свою жизнь, ставить на кон свою жизнь, когда был так нужен Дину — всегда, постоянно, рядом. Какого черта, Кастиэль что, не знал, что Дин его любит? Кастиэль что, не понимал, что Дин не может без него жить? Не понимал, что убивает сейчас и Дина тоже? Дин вдруг осознал, что Кастиэля не станет, а он не может ничего сделать, ведь Пустота — это Пустота, а дверь содрогается от ударов Жнеца — Дин панически думал в последние секунды, что должен что-нибудь предпринять, что вот сейчас придет решение — потому что он, Дин Винчестер, всегда умел выкручиваться в последний момент. И еще его прибило этим Кастиэлевым "люблю тебя", прозвучавшим так, как будто... как будто Дин его при этом не любит, что за чушь? Значит, трахаться, так, что они буквально наизнанку друг перед другом, позволяя друг другу все, на грани откровенности, с ума сходя, не в силах долгие годы от этого отказаться — для Кастиэля не счастье? А вот эти вот слова... И так случился самый беспомощный момент в жизни Дина Винчестера. Худший момент в его жизни. Когда он не смог ничего сделать. Когда ангела Кастиэля забрала пустота. Дин не то что не смог ничего сделать — Дин даже не смог открыть свой чертов рот и сказать. Круг замкнулся: он сидел на полу в бункере, подыхая от боли, и ненавидел себя так, как не ненавидел еще никогда — даже подводя брата или разваливая мир на части. Он, наверное, сможет когда-нибудь — но не сейчас — собрать себя по кускам, поднять с этого пола — и пойти, сделать что-нибудь с богом, Тьмой, Пустотой — последний рывок, после которого ничего уже не будет. История Дина Винчестера закончилась здесь, на полу в бункере, где был обращен в ничто ангел Кастиэль. И Дин Винчестер его конечно же любил. И стоило, наверное, пойти и сдохнуть с музыкой, во имя Легенды о Дине Винчестере, своего дурацкого болезненного эго спасителя мира, из-за которого он вечно кого-то из себя корчил, — пойти и сдохнуть побыстрей, и пусть на месте его победы цветет мир, живут счастливые жизни счастливые люди, поют птицы, распускаются сады, — ведь кто-то же должен: жить и быть счастливым, и совершенно точно не он. Дин сильно подозревал, что свое последнее приключение не переживет. Просто не захочет.