И темные волосы перебирать, как струны…

Мягкий рассеянный свет рисовал на стенах загадочные тени. Мо Жань замер на пороге, даже не закрыв двери, рассматривая жадным взглядом изящную ступню, которая терялась в тенях алькова, где пряталось их ложе. Чу Ваньнин спал. Около ложа валялись листы бумаги с чертежами. Пометки, оставленные строгим и элегантным почерком Чу Ваньнина, были так же резки и бескомпромиссны как и он сам. Мо Жань, не поднимая глаз на ложе, оттягивая удовольствие, бережно собрал бумаги учителя, сложил их на стол. Потом снял, тщательно развешивая, верхние одежды. Ополоснул лицо. Он двигался беззвучно – как во время выслеживания монстров – и так ловко, что не потревожил ничего в их спальне. Закончив с делами, Мо Жань, наконец, позволил себе это. Поднять глаза. Лампа освещала комнату, но свет едва проникал в альков, отчего видна была лишь узкая изящная ступня, выточенная, будто из белого нефрита. Чтобы охватить взглядом тело спящего целиком, Мо Жаню пришлось приблизиться. Он остановился у ложа и замер, затаив дыхание Чу Ваньнин спал – безмятежный, уставший, разметавшийся по постели, как кот среди клубков шерсти. Его изящное лицо было немного печально – из-за сведенных бровей. Мо Жань знал, как это исправить – надо лишь лечь рядом с ним, и Чу Ваньнин, привлеченный теплом, сразу же окажется в его объятьях, а уголки его губ приподнимутся в легкой, едва заметной улыбке. Мо Жань наклонился, прикоснулся легким поцелуем сначала к ступне, потом добрался до изящного колена и накинул съехавшие ночные одежды обратно на ноги Чу Ваньнина. Теперь его ждало еще одно небольшое дело. Однажды утром они проснулись в очень неловкой позе от того, что Мо Жань… запутался в волосах Чу Ваньнина. Это было совершенно ужасно, волосы были везде, и Мо Жань не знал, как ему двинуться, чтобы не причинить боли тому, кого хотел скорее носить на руках, чем причинять неудобство. Так что теперь, дождавшись, пока Чу Ваньнин уснет, Мо Жань принялся… заплетать ему косы. У Чу Ваньнина были шикарные волосы – длинные, темные, как сама ночь, и гладкие – они драгоценным шелком разметались по всей кровати. Мо Жань любил их трогать. Присев на край ложа, Мо Жань поднял одну прядку и прикоснулся к ней губами, втянул тот индивидуальный запах, присущий лишь Чу Ваньнину. Пахло книжной пылью, цветущим диким хайтаном и немного сладостями. Это был теплый и мягкий запах, такой… личный, такой сокровенный. Он раскрывал слишком многое о Чу Ваньнине. Осторожно собрав волосы с кровати, распутав пряди и причесав их пальцами, Мо Жань принялся сооружать несколько кос. Если бы он собрал волосы в одну косу, то она страшно мешала бы им спать – настолько была бы тяжелая и большая. Поэтому Мо Жань, прикусив язык от усердия, связал волосы в четыре тугих косы и прихватил их лентами. С чувством полного удовлетворения Мо Жань сменил нижние одежды и лег рядом с Чу Ваньнином. Ощутив рядом знакомое тепло, он удовлетворенно улыбнулся. Завтра надо будет проснуться пораньше, чтобы расплести косы – он вовсе не хотел обижать Чу Ваньнина. А ведь он обидится, если сказать ему, чтобы он собрал волосы на ночь. Рассвет пролетел над горными вершинами, явив по-летнему яркое солнце, когда Мо Жань вернулся в спальню. Он знал, что Чу Ваньнин уже не спит, поэтому совершенно не заботился о тишине. Заскочив в спальню, он снова замер на пороге. Но теперь – от непонимания. Чу Ваньнин сидел перед зеркалом, замерев в совершенно горестной позе. Спина его была пряма, как обычно, лицо – расслабленно и ничего не выражало, но опущенные глаза, но дрожащий уголок губ намекали – Чу Ваньнин испытывает глубочайшую, горестную печаль. Мо Жань поспешил подойти и опуститься у ног Чу Ваньнина на колени, уткнуться подбородком в его ногу. - Что случилось, учитель? Чу Ваньнин взглянул на него, и выражение этих прекрасных глаз феникса было таким, словно Чу Ваньнина предал весь мир. - Учитель? – переспросил Мо Жань взволнованно. Поколебавшись еще несколько секунд, Чу Ваньнин наконец проронил. - Волосы. Он и в самом деле держал в руках черепаховый гребень, явно свидетельствовавший о том, что Чу Ваньнин причесывался. Но какая причина могла… Мо Жань перевел взгляд на волосы учителя и чуть не прыснул. Волосы Чу Ваньнина, его прекрасные прямые волосы вились кудряшками! - Что случилось с твоими волосами, учитель? – спросил он с восторгом в голосе. С такой прической Чу Ваньнин выглядел, словно юное лесное божество, что спало в листьях и корнях дерева всю зиму, и вот, по весне, стоило только пробудиться природе, оно, сонное и убаюканное зимой, выползло на свет солнышка. Мо Жань прижался поцелуем к руке Чу Ваньнина. Тот никак не отреагировал, впавши в скорбное безмолвие. Для гордого заклинателя, чей облик был столь же совершенен, как и его владение оружием, появиться среди людей с такими волосами было бы ужасно. Для Чу Ваньнина сделать что-то подобное, что-то настолько эпатирующее, было сродни тому, чтобы выйти голым. Мо Жань поцеловал тонкое запястье в том месте, где синей венкой бьется пульс, и осторожно потянул из пальцев черепаховый резной гребень. - Позволь помочь тебе, учитель, - прошептал он, глядя снизу вверх на это полное печали лицо. Чу Ваньнин кинул на него ледяной взгляд, подозревая, что над ним смеются. Но спиной повернулся. Чу Ваньнин сидел на стуле с невысокой спинкой, и волосы его – его кудрявые, темные, как сама ночь, прекрасные волосы, кончиками лежали на полу. Когда Чу Ваньнин убирал их в высокую прическу, они мазком тьмы терялись в его белых одеждах. Теперь же можно было разглядеть их во всей красоте. Мо Жань сглотнул и запустил обе руки в это богатство. - Что ты делаешь? – спросил Чу Ваньнин не недовольно, но строго. - Они такие мягкие, учитель, - прошептал Мо Жань, прикоснулся губами к прядке – как вчера вечером – и продолжил. – Я думаю, как их распрямить. Он несколько секунд еще разглядывал все это совершенство, а потом дотянулся до кувшина с водой. - Попробуем их намочить. Мо Жань опустился за спиной учителя на колени и, окунув гребень в кувшин, принялся священнодействовать. Он не был тороплив, не вкладывал духовной силы в расчесывание, ее черед наступит позже. Он отделял небольшую прядь и прочесывал ее от макушки до самого низа. Вода капельками стекала с кончиков, пряди, отпущенные на волю, свивались колечками на полу – такими длинными они были – а Мо Жань забывал дышать. Вода намочила одежду Чу Ваньнина, и мягкий хлопок начал просвечивать, являя родинку на пояснице. Мо Жань беззвучно застонал. Гребень взлетал вверх, уверенная, но осторожная рука, привыкшая к мечу и кисти, чутко опускала его вниз, и волоски растекались отдельными ручейками первозданной тьмы между медовых зубьев гребня, по которому танцевало пламя из лотосов. - Тебе очень идут черепаховые гребни, учитель, - прошептал одними губами Мо Жань. Чу Ваньнин под его аккуратными прикосновениями замер – чуткий, расслабленный, чуть ли не мурлыкающий большой кот. Мо Жань бросил взгляд в зеркало, в котором было видно профиль учителя, и почувствовал, как теплеют его щеки. Чу Ваньнин, прикрыв глаза, расслабив лицо и приподняв уголки губ в едва заметной, легкой, как взмах крыльев бабочки, улыбке…. Чу Ваньнин наслаждался. Даже его осанка – прямая и строгая – смягчилась, стали чуть покатыми плечи. Мо Жань дрогнувшей рукой взялся за следующую прядь, случайно дернув, и Чу Ваньнин слегка приоткрыл глаза. Зрачки его были расширены. Он не таился, не сторожился, не боялся – совершенно открытый и расслабленный, он лишь недовольно приоткрыл глаза и снова почти замурчал, стоило Мо Жаню продолжить аккуратное расчесывание. Как ни старался Мо Жань растянуть расчесывание, вскоре все волосы были уже влажными, и наступил черед духовной силы. Если правильно ее направлять, то волосы легко можно высушить и уложить в короткий срок. Так что, собравшись, Мо Жань направил потоки духовной силы вверх и принялся пальцами перебирать влажные и тяжелые пряди. Волосы немного пушились, потом, под влиянием силы, распрямлялись и ложились ровно и правильно. Мо Жань массировал кожу головы Чу Ваньнина и чувствовал, как счастье бежит по его венам. Неконтролируемая улыбка растягивала его губы и непонятное, но осязаемое очарование момента – само счастье – окутывало его, дарило безмятежную радость. В нем разгоралось и желание – прикоснуться, поцеловать, погладить, коснуться в тайных, доступных только ему местах – но Чу Ваньнин должен был быть на собрании, стоит только солнцу переползти за отрог гор, поэтому он не смел потворствовать своим желаниям. Лишь касался иногда прядей губами, да мечтал незаметно отрезать одну, чтобы сохранить где-нибудь у сердца. Вскоре волосы легли черной прямой и блестящей волной, кудряшки канули в небытие, запечатлевшись лишь в сердце Мо Жаня, и он потянулся за шпильками и лентой. Собрав волосы, Мо Жань аккуратно перевязал их лентой и принялся закручивать пряди вокруг, закрепляя шпильками. Чу Ваньнин, все так же не открывая глаз, выпрямился под его руками и вздохнул. Вот и все. - Я закончил, учитель. Мо Жань собирался это повторить. Буквально следующим утром.