расскажи мне — что у тебя на душе?

Ривай вдруг осознает, что никогда не видел Ханджи настолько несчастной. Или вообще несчастной. Когда он только пришел в разведку, она казалась ему ужасно неправильной и несуразной. Высокая, в глупых очках, с грязной головой и растрепанными волосами. Слишком веселая, слишком шумная, слишком активная. Как будто она вообще была здесь не к месту среди суровых людей, живущих только с одной целью — отомстить бездушным тварям за своих близких. Своего рода лишний пазл в общей картине. Ханджи была совершенно другой, её не ломали никакие удары судьбы. Или она очень тщательно скрывала свои проблемы. Кто знает, какие тайны скрывал её кабинет, почему там нет ничего острого и зачем на дальней полке за книгами стоят какие-то таблетки. Она часто смеялась, улыбалась и всегда играла с огнем, так и норовя оказаться в пасти гиганта. Чисто из научного интереса. Все знали майора Зое как сумасшедшую барышню, которая много шутит, всем улыбается и вечно говорит о своих теориях про титанов. Кто-то старался обходить стороной, опасаясь — мало ли, чего ей в голову придет, кто-то, наоборот, именно за это её и уважал, ценил эту способность оставаться несломленной. Живой. Даже письма с признаниями в любви присылали. Но письма оставались без ответа. Всегда. Ривай действительно считал, что она ненормальная. Странная. Но постепенно они притерлись друг к другу. Привыкли. Сработались. И в какой-то момент он осознал, что ошибался. Сразу после очередной экспедиции, когда едва ли не половина полегла от нашествия гигантов, она была совершенно спокойна, хотя он знал, был уверен, что среди погибших были её знакомые. Она не впадала в рыдания. Она продолжала улыбаться ему при встрече в коридоре, как будто ничего не случилось. Безразличие? Стойкость? Ривай уверен, что она не бесчеловечная. Она просто научилась переживать эти удары судьбы. Он даже испытал какое-то уважение. Но сам однажды чуть не сломался. И именно Ханджи разговаривала с ним всю ночь, пытаясь поддержать, тактично умолчав о том, что утром у неё какие-то важные дела. Она удивительно точно прочитала его целиком. Как книгу. Они никогда не возвращались к этому: то, что было той ночью, то осталось той ночью. Но они сблизились, а вечерние приходы стали все чаще. Как будто в порядке вещей. Пока Ривай однажды не обнаружил, что проснулся с ней в одной кровати. Он всегда вставал раньше. Вероятно, его организм в принципе не рассматривал вариант спать долго. А она всегда старалась утянуть его обратно. — Сколько времени? — Сама посмотри. — Я, блять, не вижу без очков, — ворчала она, — но чувствую, что рано, ложись обратно. Иногда работало. Зато Ханджи никогда не ложилась спать как все нормальные люди. Даже глубоко ночью можно было увидеть едва ли не летающие по комнате бумажки с важными пометками и разбросанные книги, открытые на разных страницах. — Спать ты не собираешься, я правильно понимаю? — Что? Уже пора? Сейчас-сейчас, я только- — Именно сейчас. Ривай закрывал её книжки, собирал бумажки и буквально укладывал спать. Как будто она вообще не приспособлена к самостоятельной жизни и ей постоянно кто-то нужен рядом. Днём за всеми её чудачествами следил её помощник, вечерами этим занимался Ривай. Он был премного благодарен Моблиту за то, что он отлично справлялся со своими обязанностями и защищал своего капитана. Иногда, совсем чуть-чуть, Ривай испытывал какой-то укол ревности, хотя прекрасно понимал, что напрасно. Ханджи и в самом деле не следила за собой и своими проблемами. Ей было намного легче помогать другим: поддерживать, успокаивать, советовать. Намного проще для неё было заботиться о других, чем о себе. И Ривай решил взять на себя заботу о ней. В какой-то момент помимо мести появилась ещё одна цель в жизни. И где-то в глубине души он верил, что однажды она осуществится и они будут жить вдвоем вдали от всех проблем. Если, конечно, она согласится. Он ненавидел себя за такую сильную привязанность. У них было только два пути, и вряд ли исход будет счастливым при их-то жизни. Однажды кому-то из них придется пережить смерть другого. Но и отказаться от Ханджи не представлялось возможным — она выводила его из тьмы и заставляла чувствовать себя живым. Нужным кому-то. Почему же она выбрала его, Ривай не понимал никогда. — Тебе нужна конкретная причина, почему ты? — Мне похуй, если честно, на причину. — Ну вот и в чем тогда была проблема? Нет, он соврал — почему-то ему было важно узнать, что в нем все не только плохое, хоть что-то есть хорошее, и за это хорошее его полюбили. Она поняла его прекрасно — пожалуй, никто так хорошо не читал его чувства, как она, вероятно, даже он сам. Но Ханджи не скажет сама. Пока Ривай не попросит. Он был уверен, что тоже отлично знает её, её привычки, предпочтения, распорядок дня, он мог предугадать, что она дальше сделает или скажет. Не зря же периодически доводилось слышать разговоры солдат о том, женаты они или нет. Как оказалось, нихуя он не знал. С гибелью Эрвина на них и особенно на Ханджи свалилось огромное количество дел и огромная ответственность. Первые недели он абсолютно серьезно спрашивал, ела ли она сегодня. Ханджи неловко улыбалась, и ему приходилось силком тащить её в столовую. Про сон он спрашивать не видел смысла — темные круги под глазами говорили сами за себя. Потом стало легче. Назавтра была назначена церемония награждения героев Шиганшины. Казалось бы, последний рывок, после которого можно будет передохнуть от дел хотя бы немного. Ривай сидит в её кабинете — ей осталось только поставить пару своих подписей на документах. И вот сейчас Ханджи, вставая, рассыпает важные бумажки с отчетами, а затем, тяжело вздыхая, наклоняется, чтобы поднять. Она кладет их обратно на стол и зачем-то резко опускается на пол и... начинает плакать? Ханджи не кричала и не билась в истерических припадках. Только негромко всхлипывала, тихонько вздрагивая. Ривай вообще не ожидал такого исхода и был готов поклясться всем, что никогда еще не слышал такого отчаяния в голосе, который бы заставил его вздрогнуть. А он через многое прошел. Его лицо выражало полное недоумение. Он не понимал, что случилось, ему казалось, что все в порядке, все же даже налаживалось и постепенно восстанавливалось. Еще несколько минут назад она улыбалась, о чем-то шутила и рассуждала о будущих планах. Почему в одно мгновение все так поменялось? — Ханджи, — Ривай зовет осторожно, как будто боясь напугать. Сразу ответ не последовал. — Прости, — она говорит негромко, почти шепотом, — не знаю, что нашло. Я, наверное, очень жалкая: сижу на полу, слезы лью. Отвратительно. Эрвин бы никогда…. — Бога ради, не извиняйся, тебе не за что. — Ривай вздыхает и добавляет, — Ты не Эрвин, и ты можешь позволить себе поплакать. — Это так не работает. Мне нельзя. — Хочешь поговорить об этом? Ривай подходит и опускается рядом. Он знает, что никогда не успокаивал людей по-хорошему, мог разве что надавать пинков, чтобы солдаты не разевали рты, увидев гибель товарищей, и не попались титанам. Но тут нужно другое, он чувствует это. Но что? Он постарается понять. — Я должна быть лидером, должна придавать сил этим детям, чтобы они не сдавались. Если я сломаюсь, что с ними будет? И я пытаюсь, правда пытаюсь соответствовать ожиданиям Эрвина, но чем дальше — она поспешно добавляет, — нет, прошу тебя, не перебивай меня. Чем дальше, тем больше мне кажется, что он сделал неправильный выбор, и я совершенно не подхожу на эту роль. Я не смогу стать сильным лидером, меня всю мою сознательную жизнь кидает из крайности в крайность, как бы я это не хотела. Во мне нет никакой жесткости и никакого хладнокровия, я даже в руках себя не всегда могу удержать, и ты прекрасно это знаешь. Даже сейчас я позволяю себе слабость, зная, что тебе ничуть не лучше, но ты почему-то все ещё держишься. Договорив, она громко выдыхает и отворачивается, оставляя Ривая обдумывать услышанное. То, сколько мыслей было у неё в голове о том, что она ужасный командор и человек, которые никогда она не озвучивала ему раньше. А сколько было раньше? Ривая удивляет, нет, ошарашивает, что она все это так долго держала в себе. От этого действительно можно сойти с ума. Теперь многое встает на свои места. — Послушай, Ханджи, — он берет её за плечо и поворачивает к себе, — не случится ничего плохого, если ты вдруг сейчас позволишь себе расплакаться, сидя на полу. Ты не бездушная тварь вроде тех, кто шатается за стенами и откусывает головы солдатам. Ты человек. Я уверен, что даже Эрвин какое-то время пытался привыкнуть ко всему дерьму, что происходит вокруг него. И ты сможешь. Кроме тебя здесь нет никого, кто мог бы. Они — дети, а я могу только убивать этих огромных ублюдков. Ханджи слушает его, затаив дыхание. Ривай даже подумывает проверить наличие пульса. — Но я могу постараться тебе помочь, и я сделаю всё, что ты от меня потребуешь, — он зачем-то сжал её плечо ещё сильнее, — только не отступай. Пожалуйста. Ривай ожидал любой реакции: благодарности, безразличия, осуждения, смеха, но никак не того, что Ханджи только сильнее расплачется, обнимая его. И это уже не тихие всхлипы, а самые настоящие рыдания, как будто она пытается выплакать разом все, что лежало у неё на душе так долго. Но он даже не дергается, а покорно ждет, когда она вдоволь наплачется и выпустит все свои чувства. Ривай крепко прижимает ее к себе и осторожно поглаживает по спине, надеясь, что это хоть как-то может помочь. Когда Ханджи наконец утихает, он целует ее в лоб и встаёт, протягивая ей руку. — Пойдем, — Ривай не добавляет 'завтра тяжелый день', — тебе пора отдохнуть.

если стало тише, значит все в порядке, завтра будет легче. но вряд ли