Надежда

В воздухе стоял терпкий мороз. И почему-то на ночных улицах было совсем тихо...В них ярко пульсировала жизнь несколькими часами ранее, но вдруг стихла, и затаилась по углам, сонно укрылась в домах. Сугробы блестели даже в темноте, от них тянуло холодом. Все было каким-то горьким и больным: ночная тишь, гладкие стены старых домов, блестящий снег, яркие звезды, запах зимы и девочка, спящая на вокзале, держащая мертвой хваткой мешок...Он был словно бы незначительный, маленький, его было легко ухватить, но она держала его так аккуратно, что, казалось, в ее сердце жила к этому грубоватому сукну какая-то необъяснимая любовь. Сирота. К ней множество раз подходил обеспокоенный милиционер, работающий здесь и вынужденный следить за порядком. А она смотрела на него как-то диковато и испуганно, вставая с лавочки и перебегая на другую. При этом ее руки словно заученно прикасались к мешку, нежно и трепетно, с неиссякаемым жаром любви. Что видела она в своем мешке? Что было в нем такого ценного и любимого? Сколько людей задавалось этим вопросом, но лишь двое знали на него ответ: она сама и ее любимый дедушка, умерший еще, казалось, когда-то давно и оставивший ее голодать. Она пришла с востока. Узковатые глаза, тонкие губы и яркие, черные, с густотой волосы - она была красива. Совсем ещё девочка, недавно научившаяся читать и считать до ста. Пусть не знала она наук, но ум ее глаз, сияющих и говорящих, завораживал всех, кто в них заглядывал. И всё-таки она была совершенно одинока: ни отец, ни мать не могли ее крепко сжать в объятиях, так как тоже покинули ее, умерев, когда она была ещё совсем малышкой. «Пусть,» — сказала она дедушке однажды. — «Пусть я совсем ещё маленькая и пусть не знаю, как горячи мамины губы, но я обязательно вырасту и начну любить кого-нибудь так сильно, как не смогли меня матушка и отец.» И дедушка молча, без лишних вопросов и разговоров, отложив письма, пришедшие по почте от дальних знакомых, встал тогда из-за стола, надел свою дутую теплую куртку и вышел на улицу, слабо хлопнув дверью. Он пришел нескоро, а его девочка, ожидающая прихода, ещё не спала, сидела в коридоре на стульчике, зашивая рваную одежду. Он поставил со звоном что-то на пол, завернутое тканью, и начал раздеваться. Они молчали, и девчушка, держащая в руках иглу, не смела шевельнуться. Дед встал, серьезно посмотрев на внучку, которой шел седьмой год, утвердительно кивнул своим мыслям и плавно так заговорил: —Наденька, вот тебе подарочек, — он слабо похлопал по ткани рукой, и она пригладилась под тяжестью ладони. Показались прутья клетки. — Обещаешь мне, что будешь любить того, кто здесь живёт? Надя с недетской ясностью взглянула на клетку с кем-то необычным, и сердце ее забилось новым чувством, которое ей действительно было так необходимо, она чувствовала, как внутри пусто без него и холодно. Она любила нового друга, ласково смотрела на него, целовала и читала ему книжки. Дедушка умер скоро. Он просто однажды пришел домой с работы, лег спать и больше не проснулся. Надя знала, что необходимо ей сделать в таком случае. Дедушка учил ее и этому: «Если вдруг ты останешься совсем одна, Наденька, собери в рюкзачок, лежащий под кроватью в твоей комнате, еду, теплые носки и возьми деньги. Они всегда лежат на полке в моем шкафу, ты знаешь, моя девочка. А потом - беги. Беги, куда только глаза глядят. Ты умная девчушка, справишься.» Но даже дедушка не мог предположить, что семилетняя девочка, которой уж скоро восемь, не знающая совсем жизни, не ученая, останется одна именно в таком раннем возрасте. А Надя, кажется, знала. Ещё заранее, сев как-то вновь читать интересную книжку, она задумалась о людях, о добром сердце, о милосердии и, самое главное, - о жизни. Она также по-взрослому осознавала ее скорое и быстрое течение, что все не длится вечно и ее родимые и любимые люди, из которых остался только дедушка, почему-то любят умирать. Слез вовсе не было в ее больших и ясных глазах, они остались где-то в груди, непролитые, но не менее горячие, чем слезы взрослого и любящего человека. И, растроганная этими чувствами, она встала из-за стола, отложила карандаш, которым подчеркивала красивые слова в книге, прошлась по своей излюбленной комнатушке к скрипучей кровати и опустилась рядом с ней. Руки сами нащупали старый и маленький рюкзачок. Она вытащила его одним ловким движением и строго посмотрела на него, сказав себе: —Я уйду и не буду горевать, если и дедушка покинет меня. И только зверек в клетке на подоконнике видел ее смятение и боль, потому что проникся к ней всей своей любовью и также по-человечески умел сожалеть. Она ступила на улицы после смерти дедушки неуверенно, испуганно озираясь по сторонам, ловя на себе заинтересованные и даже немного взволнованные взгляды прохожих. Она не ушла просто так, бросив свой дом и воспоминания: она нежно укрыла тело дедушки простыней, прибралась в своей комнате, плотно закрыла все двери и...не оставила своего любимого и дорогого зверька. Она нашла в высоком шкафу в гостиной плотный мешок, завернула в него клетку, сложила в маленький, найденный там же мешочек корму и только потом ушла, закрыв дверку на ключ, пришитый к рукаву дедушкиной куртки. За порогом квартиры, в перепачканном грязью подъезде она ощутила нечто похожее на невидимые крылья, что мощным взмахом раскрылись прямо у нее за спиной. Совершенно одна. Искать пути к существованию она начала уже после первой ночи на улице; там ночевать ей совсем не понравилось: холод и сырость забрались под самую куртку, после чего она долго еще кашляла, ходя по городу. Денег у нее осталось мало после первой же недели: какие-то бездомные и чумазые мальчишки обокрали внешние карманы ее курточки; осталась только лишь мелочь в рюкзаке, которой мало за что можно было заплатить. Единственное, что ей нравилось в этой жизни, такой, беспорядочной и страшной, так это вечера: когда солнышко вдруг зажигалось красным пламенем и мазало по небу, словно маслом. Тогда даже воздух пах иначе. Вторую неделю она искала уже еду, а не кров. Своего любимого зверька она сохраняла изо всех сил. Ничто не нарушало этот дикий ритм жизни, пока не случилось одно происшествие…

***

Надя сидела на ледяных ступеньках. Рядом хлопала дверь, когда бесконечные потоки входящих в музей людей вдруг редели. Небо заволокли хмурые тучи. Было как-то холодно кругом… Наде дал какой-то мужчина листовки, что-то вроде газеты. И она, хоть и с большим трудом, решила прочесть написанное. Больше ее привлекали разные картинки: можно было разглядеть непримечательные улицы города, улочки, магазинчики...Заголовок гласил: «Произошло новое убийство на улице N, на теле присутствуют следы насилия». Надя ощутила колющее волнение в груди. Слово «убийство» ей было хорошо знакомо. Мороз бил по щекам, улицы шумели, Надя была в полном одиночестве, хотя кругом кипела жизнь… —О, тут о нас написано! — крикнул кто-то прямо над ее головою. Она дернулась и неуверенно подняла голову вверх, найдя там заинтересованный голубоглазый взгляд. Это был мальчишка, которых Надя теперь со всей тщательностью избегала, - даже сердце заходилось в быстром ритме, когда она видела привычно грубоватые мальчишеские лица, недобрые глаза, разбитые и искусанные губы. Ее обокрали, у нее уже ничего не было, но она все равно неустанно сторонилась таких вот прохожих. Девочка промолчала, резко погрузившись с головой обратно в хрустящие листы. Она не думала заговаривать с кем-то совсем неизвестным, внушающим внутреннее зудящее беспокойство, а ещё пугающе красивым… Да, этот мальчишка, пожалуй, был действительно приятен во внешности: витые пряди волос спадали ему на лицо, неплотно облегая круглые щеки, живой и тем самым цепляющий взгляд ясных глаз, улыбчивые губы...Но Надя все равно его боялась. Она долго молчала, пока он стоял над ней и с тем же вниманием, какое тщательно изображала Надя, вчитывался в газетную писанину. И вдруг резко спросил: —Не хочешь расскажу подробнее? Надя и в этот раз ничего не ответила. Он просто взял ее за руку, легко вздернув вверх, поймал ее, и шустрым движением усадил к себе на плечи. Девочка только ахнула, хватаясь за кудрявую голову и с удивлением озираясь по сторонам. —Твое? — спросил он, указывая на клетку, завернутую в мешок. Она очень тихо и скромно ответила: —Мое… Мальчик подхватил и клетку, придерживая ее за прутья правой рукой, левой же схватившись за ногу Нади, он пошел вдоль по переулку, насвистывая довольно знакомую мелодию. Все также стоял плотный тугой мороз, люди бежали, пряча носы и ладони, хлопали двери музея, вдруг ставшего почему-то интересным всем жителям города. А у Нади, кажется, появился новый друг.

***

Мальчика звали Саша. Надя сразу углядела его сиротское сердце, такое же, как и у девочки, одиночество в груди. Но, в отличие от нее, он почему-то ясно и широко улыбался. Он привел ее в место, где жил сам. Это была брошенная изба где-то на окраине городских улиц, вполне себе обжитая, даже приличная. Саша жил не один, среди «его людей» Надя нашла черствые глаза преступников, бежавших от правосудия, несколько сирот и бедняков, у которых жизнь не заладилась. Он объяснил ей ясно и коротко: они воры и убийцы. Они страшные и гнусные люди, которым уже и не страшно запятнать честь, которым не знакома доблесть, которые не умеют любить. Саша рассказал ей то страшное, что сделал в своей жизни, предупреждая, что, оставшись с ними, она больше никогда не очистит совесть. Наде было по-настоящему страшно, от каждого его спокойного и при этом дикого слова ее сердце жалось в груди от осуждения и страха, но она почему-то осталась с ними. Наверное, потому что верила, что все-таки научит Сашу любить.

***

Ох, уж эти холодные январские зимы! Как тревожно следить за метелью за окном, слышать, как гудит ветер и вышибает двери, как подрагивают жалобно стекла. Надя сидела за столом, а глаза ее отрешенно блуждали по заснеженному небу. Она видела луну, что все же сопротивлялась густым хлопьям, летящим на землю, и поэтому ей, наверное, было не страшно. Саша ушел три часа назад, обещая вскоре вернуться. Он направился в город, стащить что-нибудь поесть. Все кругом тихонько сопели, видя свои черные, некрасивые сны. Что мог видеть во сне грешный человек? Наверное, только свои пороки. А Надя сидела на стульчике, сонная, уставшая, но преданно ожидающая своего Сашеньку. В эту январскую ночь грусть затопила ее грудь, она вспоминала доброе лицо дедушки, хоть и обещала себе никогда не страдать по умершим. Но любовь Надиной жизни была ее же смыслом, без которого все оказалось серым и бесцветным. Оказывается, мир может быть, как на пленке: черно-белый, старый, некрасивый, потертый временем и печалью, рассыпчатый, как песок на ветру. И даже после выцветания, даже после невыносимой горечи в душе мир вновь может залиться ярким светом, если в ней появится такой же человек...такой же человек, как Саша. Дверь скрипнула, и в ту же секунду Надя юрко повернула голову в сторону прихожей. Она вздохнула с каким-то непонятным ей облегчением, соскочила со стула, влекомая чувством, тонким, неугомонным, и бросилась туда со всех ног, ощущая, как это пестрое, жаркое чувство все более разрастается в груди. Когда она увидела его, замерзшего, красного и мокрого, но живого, невредимого, даже чуточку счастливого, этот жар в груди раскрылся алым цветком. Она поняла, что любит его. Что жизнь действительно имеет смысл. Что краски, на самом деле, не во внешнем мире, а где-то там, где бьется сердце. —Ты не спала, Надька? — спросил он ее, привычно улыбаясь и стягивая шарф с тонкой шеи. Она мотнула головой, и неуверенно шагнув вперед, кинулась к нему с жаркими сердечными объятиями. «Не надо больше слов, есть только ты, я и эта холодная январская ночь, которая, право, помогает своим холодом гореть нашим сердцам.»

***

Мир преступности не стал Наде родным, а даже более отвратительным, чем казался прежде. Девочке сильно не нравилось стоять за спиной своего Сашеньки, когда он, мрачно удовлетворенный, крутил в руке ворованную вещь. Это было некрасиво. Это было как-то страшно. Но видящая впереди его, свою опору, голову Нади не наполняли мысли о побеге, о предательстве. Пусть Саша, быть может, не считал бы ее бегство предательством, потому что для него не существовало дружбы, но в ее сердце такой поступок выглядел грязно. Она любила его. Он был ей всем - и братом, которого она никогда не имела, и родителями, и умершим дедом. Он не мог лишь заменить одно трепетное и ласковое существо: маленького зверька, сидящего в клетке и все еще пытающегося вместе с Надей жить. До последней капли. До голодной и беспощадной смерти, вечно наступающей на пятки.

***

Надя и Саша сидели на крыше городского дома, измазанные в саже. Они недавно залезли в печь, чтобы спрятаться от двух молодых людей, банкиров, у которых стащили парочку рублей. Это была хорошая нажива: на эти деньги несколько дней можно быть сытым и довольным. Небо уже красил вечер. С улиц исчезли худощавые голуби, попрятавшиеся по укромным местам, мрачнело небо у горизонта. Было красиво, но при этом очень холодно. Руки и щеки щипал мороз, а изорванная куртка не спасала нежное детское тело - Надю изрядно знобило. Девочка хлюпнула носом и зарылась поглубже в воротник. —Что, Надюх, хорошо тебе с нами? — неожиданно откровенно спросил Саша. Надя покосилась на него. Он глядел вдаль, не смея обратить голубоглазый взгляд свой к маленькой девочке, трясущейся от холода. — На, надень вот. Мерзнешь. Заболеешь. Все так же, не глядя, он протянул ей кожаные перчатки, великоватые по размеру, но согретые (Сашка снял их со своих обветренных ладоней). Надя нежно взяла перчатки в руки, и в сердце ее растеклось тепло. —Так что? — вновь спросил он, вероятно, старое. Надя просидела несколько секунд в давящем молчании от незнания, что ему ответить, а потом тихонько прошептала: —Верно, нет, Саша. Мне хорошо не с вами, мне хорошо только с тобой. Мальчик наконец обернулся к ней лицом. В его лице отразилось нежное, трогательное выражение, но словно так не было задумано, словно это получилось так совершенно случайно, будто бы его сердце действительно горячо откликнулось на Надины слова. Щеки его покраснели - то ли от мороза, то ли от смущения. Губы тронула легкая улыбка. Надя не верила в истинность его трепетного взгляда, пока он не произнес: —Мне здесь тоже, кажется, хорошо только с собой.

***

С того момента - рука об руку. С того самого прекрасного холодного вечера - начало чего-то нового. Надя любила смотреть Саше в глаза, когда он подолгу пропадал на улицах, погруженный в свои мысли, а потом, приходя домой, решался на смелость: он садился поближе к Наде и спокойно начинал разговор. «—Знаешь, Надь, а мир все-таки черствый, сколько его не украшай, — он обязательно постучит пальцами по столу и глянет серьезно вверх. — Почему я так думаю, как считаешь? — он выждет, пока Надя действительно озадачится. — Так потому, что у меня ж только ты есть. Все остальные - просто люди. —А что же твои грозные сожители? — спросит уж сама Надя, оборачиваясь и убеждаясь, что никто не стоит у нее за спиной. —Они меня не жалуют. — тихонько шепнет Сашка ей на ухо. — Они же только и ждут, пока я где-нибудь в канаве...Тебе не стоит такого знать.» Надя пугалась этой короткой фразы. Ей стоило знать о Саше все: где он бродит, пока ищет им картошку, или яблоки в карамели, а, быть может, корочку от хлеба, что он видит во снах, о чем мечтает. Ей все было это важно. Она хотела знать его так же, как знала себя, любить его сильнее кого-либо в этом мире, даже научиться засыпать у него под боком. Его слова о грязных людях пугали ее ещё больше, ведь от них пахло страхом, угрозой, чернью. Надя смотрела на них и начинала подозревать, не в плену ли у них Сашка?

***

Надя шагала по следам, утопая старыми валенками в снегу. Небо красили предвечерние краски (небо разделилось на два горизонта - более светлый и темный, они переходили один в другой, но как-то по-особенному, ярко и пестро, словно четкой полосой). Она только что прощалась с Сашей у замерзшей реки, делящей город на правый и левый берега. Он похлопал ее по голове, щелкнул по носу и посоветовал уж чем-нибудь заняться скорей, нежели скучать целыми днями в ожидании его прихода. А ей нравилось вот так вот сидеть у окна, на стеклах можно было рисовать теплыми пальцами звездочки и выводить какие-нибудь замысловатые линии, лениво вздыхать, потягиваясь на стульчике и кутаться в рваную куртку. Так она чувствовала, что у нее кто-то есть, родной, пахнущий домом, любимый… И голову ее сейчас заливали теплые и нежные мысли: вот наступит вечер, и придет Сашенька, вновь принесет чего-нибудь съестное, и они сядут под стол, накрыв его рваным ковриком, найденным за единственной имеющейся в избе кроватью, и заговорят ни о чем, о простых, не грузящих вещах, и станет так хорошо, как бывает только в их совместные вечера. Она уже почти дошагала до избы, стоящей достаточно укромно от чужих глаз: она была спрятана в елях, соснах и мелких кустарниках. Надя углядела близ избы что-то интересное: какое-то животное, отчего-то спокойно лежащее в северных снегах и не делающее никакого движения. Надя сначала долго и напряженно всматривались в зверя, а затем решила приблизиться. Шаг, другой...И она замерла. В ушах поднялся невыносимый гул, а глаза нездорово заблестели. На снегу была кровь… Надя более не видела ничего вокруг, лишь дворовую псину, измазанную в крови, лишь жуткий надрез на шее, появившийся явно от острого ножа, лишь смерть, затаенно шагающая за ее, Надиной, спиной с тех пор, как она осталась одна. Надя хотела прикрыть глаза, да только не могла: руки ее отчего-то задрожали, обмерли, и дыхание застыло внутри. Слезы набежали на глаза: перед ней пронеслось все то страшное время, когда ей явственно не хватало маминой заботы и строгости отца, когда она потеряла деда и собственными руками укрыла его остывшее тело простыней. Когда ей хотелось тепла, но она не могла его получить. На минуту ей почудилось, будто она и есть эта самая псина, отмораживающая лапы на городских улицах, глядящая на людские лица и руки с надеждой, что они не оскалятся и не ударят, а, быть может, подарят хоть каплю любви…Девочка осела на снег, не чувствуя ни холод, ни боль, а просто слепое и отчаянное чувство утраты. За избой кто-то закопошился, захрустел снег под чужими ногами, а Надя все также смотрела на бедное животное, что спокойно лежало на снегу. Жалость к бедному животному смешалось с жалостью к самой себе, и этот мир, на секунду показалось, сделан из этого чувства – одиночества. Вскоре до нее донеслись голоса: —Ох уж этот мальчишка! Сколько можно было нам задолжать! — прозвучал глухой и осыпавшийся голос одного из их людей. —Нам правильно кажется, что он нам ничего никогда не вернет...Последнее время он слишком часто в город наведывается, верно, бежать вздумал. — второй голос был возвышен до высоких нот и казался немного женским. —Надо сегодня его вздуть, а коли ничего не отдаст, так мы его… Надя вздернулась, встала на еще дрожащие ноги и почувствовала, как в груди трепещет ярость, гнев, как клокочет негодование и появляется решимость – что бы ни задумали эти люди, у них ничего никогда не получится! Только не Саша! Они не посмеют тронуть то, что она так любит! Надя не до конца понимала намерений этих преступников, не знала еще, как жестока чужая рука, как живой человек, цепляющиеся за эту слепую и черствую жизнь, может лишить ее другого, ближнего, также жадно желающего жить. За что? Из-за своих корыстных желаний, гонки за наживой, неумения прощать и отпускать. А поэтому, глупо и бесстрашно, она бросилась к этим людям прямо в руки, выскочив из-за угла, пинаясь, кусаясь, злобно глядя в их страшные лица, думая, что это тоже смело и гордо. Что может девочка? Что может слабый ребенок против взрослых мужиков с севера? Они схватили ее за волосы, поднимая за них Надю в воздух. Она скорчилась от боли, сжав руку мужчины повыше кисти. —О, это ж его девка! Мерзавка! Надо бы ей тоже задать урок! — глаза Нади не потухли, а лишь ярче загорелись огнем. Она не прогнется, не сожмется ее сердце теперь в груди от страха! Ее любимый человек не будет страдать! —Ты это, погоди… — сказал второй, вглядываясь в ее стылое, бесстрашное лицо. — Она все слышала, каждое наше слово. Надо с ней как-то так по-особенному обойтись...а то бишь мы ничего не сделаем, она же сразу к нему в ноги и доложит. Второй мужчина глянул в сторону первого, а потом и на Надю. Она видела, как его глаза наливаются мрачным блеском. Уж что он значил - Надя не могла этого знать. —Давай сюда горлорез! — крикнул первый второму, и вскоре в уже слабом дневном свете блеснул острый нож. На нем застыла ярко-алая кровь, и Надя сразу опознала убийц собаки. Вся ее смелость выветрились в морозный северный воздух, сердце застыло в груди, но она гордо старалась не бояться, глядеть с достоинством, смело, не ронять своих нежно-девичьих глаз, а смотреть прямо в душу этим черствым людям. Один из них шепнул ей: —Видела собачку, девчушка? Видела? — У Нади дрогнули руки от мелькнувшей в голосе жажды. — Мы опробовали этот ножечек перед тем, как кое-что учудить... Знаешь, твой дружище бесчестный человек - никогда не возвращает долги. И только в этот момент к Наде как будто пришло страшное осознание: Сашу убьют… У Саши заберут жизнь, которая всегда была в руках этих людей. Он лгал ей, говоря, что он здесь на равных с остальными и даже устанавливает порядки. На деле каждую секунду его жизни над ним имели власть, над ним сидели сверху и указывали, как жить. А он отчего-то давался в эти руки, держащие теперь Надю за волосы, он почему-то покорно опускал глаза под пристальным взглядом, который теперь пыталась победить Надя своим. Они бросили ее на снег и в ту же секунду принялись связывать руки.

***

Надя сидела в запертой туалетной будке. Столько времени на раздумья! Ей вдруг почудилось странным, что она, умная девочка, никак не могла заметить отношения в этом доме к Саше, недавно не смогла опознать дешевые угрозы за настоящие. Люди Сашки, которых уже нельзя называть таким именем, хотели его жизни, а Надя сидела в будке и ничем не могла помочь. Теперь ей явно виделась зависть в тусклом и потухшем взгляде Никитки, одного из немногих мальчишек, когда Сашка приносил еды больше, чем он. А во взгляде Савы, когда Саша случайно наступил на его подушку, что было там, в глубине этого зеленого омута? Злость, грубая враждебность, жажда мести и ещё что-то...Присущее только этим людям. Наверное то, что это у них вошло в привычку: они провожали таким взглядом каждого прохожего на улице, что с тенью брезгливости отворачивался от них. Наде было страшно: отчаяние и боль, какую она ещё не испытывала, полностью затопили ее грудь. Ей хотелось уже слез, но она почему-то не могла себе их позволить. Саша был не так далеко, чтобы не смочь вернуться. Саша придет в этот дом, где его ждет острый стальной нож, и в этом виновато ее, Надино сердце, ведь оно все-таки научило Сашу любить.

***

Вечер налег на землю, в городских окнах ярко засветились лампы, и свет, теплый и нежный, согревал зимние снега да льды. Небо было ясным в эту ночь. Звезды россыпью окрасили небесную тьму, луна задышала свежестью, полным кругом повернулась к людям. Надя шмыгала носом в старой будке, задыхалась от вони, жевала губу, прислонялась к одной из деревянных стенок и тоскливо глядела в ночь. Она чувствовала себя уставшей. Маленькая девочка ощутила все оттенки волнения, сердце уже кровоточило от острых когтистых лап страха, горло уже осипло от мольбы, которую раз за разом она повторяла, глядя уже в черное, усеянное звездами небо: «Мамочка, папочка, дедушка, я знаю, вы слышите. Попросите Господа Бога, вымолите моего Сашеньку, я уже не смогу. Я уже ошиблась, мамочка. Я уже сглупила, папочка. Я люблю его, дедушка! Я не забыла вас, мое сердце помнит. Но вы там, где я вас не смогу обнять, коснуться губами щек. Я хочу, чтобы рядом был кто-то, родные мои! Я не могу одна…Я больше не смогу…» Ветер взвыл, вихрем пронесся у самой земли, в щели влетели мелкие колкие льдинки, обжигая глаза и щеки маленькой девочки. Зима была суровая и злая, молитвы в эту зиму разрывало холодом, но Надя все шептала, все просила любимых своих, которых так мечтала увидеть вновь, чтобы Сашка был с ней. Чтобы был всегда рядом. Чтобы заботливо гладил и перебирал ее косы. Их время было таким коротким, чтобы закончиться. В воздухе, как это обычно бывает вечером, почему-то пахло костром, где-то далеко запели мужские голоса. Они дружественно сплетались воедино, таинственным шумом проникали в самые упокоенные уголки лесного холодного мрака. Надя слышала эту песню и против ее воли нахлынули воспоминания… Дедушка не мог уснуть этой зимней ночью. Он знал, как тяжко ощущается работа на не выспавшуюся голову, но все равно тихо встал с постели и побрел на кухню. Там он бесшумно пододвинул к окну стул и распахнул форточку, впуская в помещение зимнюю прохладу. Окна покрылись густым слоем изморози, сквозь нее искаженно виднелись силуэты деревьев. Дедушка заварил теплого чаю, завернулся в плед и сел близ кривого изображения заснеженной улицы. Время летело, призрачно ускользая от глаз и ушей. И дедушка испуганно шелохнулся, когда за плед потянула маленькая детская ручка. —Наденька, ты не спишь? Дедушка потянул к ней дряхлые сухие руки и подхватил замерзшего ребенка, усаживая поудобнее на колени и кутая в плед. —Я проснулась, дедушка. Я услышала на улице поющие голоса. Ее глазки сонно блеснули, она по-детски трогательно прижалась к дедушкиной груди, вслушиваясь в стук его сердца. —Правда? — заинтересованно спросил дедушка. — Неужто мужские, поющие о неведомом северном крае? Надя потерлась щекой о дедушкины ребра, пытаясь унять коварно подступающие сновидения. —Да, именно такие. Надя потерла маленьким кулачком закрывающийся глаз. —Ох, Наденька. Поговаривают, что только смелые духом и сердцем слышат эти таинственные песни. Они зовут тебя, девочка моя. Надя неожиданно взбодрилась. Внутри сладко растеклось тепло, а интерес хлестнул ее смышленую голову. Каждому ребенку хочется знать, что он индивидуален. —А кто поговаривает? А почему именно я? А как это, «сильный дух»? А «сильное сердце»? И куда меня зовут? Дедушка хрипло рассмеялся, поглаживая свою любимую внучку по волосам. —Наденька, ответы на все твои вопросы не знаю даже я. Единственное, что знает твой дедушка, так это саму легенду, и что рассказывать любит ее каждый северный мужик темным вечером за столом бродягам. — он пронзительно заглянул девочке в глаза. — А сильный дух и сердце у каждого свое, Наденька. И ты поймешь это, как только подрастешь. Ты почувствуешь все сама, любимая моя внученька. Надя знала, что дедушка никогда не говорит лжи. Она верила в эту простую и глупую легенду, потому что помнила глубокий пронзительный взгляд дедушки, теплые руки на щеках и голове, потому что из своей любви он всегда открывал ей сердце, говорил истину, в которую отчаянно и слепо верил сам. Из этой мягкой и нежной песни выделялся лишь один голос, лишь единственный он просил: «Не сдавайся! В мире столько людей, чье сердце открыто тебе». В груди горько защемило, на языке стало обжигающе кисло, и Надя встала, несмотря на онемевшие ноги. В ней обреченно заговорил страх. Надя кричала, Надя звала их, Надя просила… —Я слаба! Я глупа! Я еще люблю и еще любима! Почему вы поете? Почему даже вы рушите мне надежду на Сашино спасение?! — Надя кричала, срывая туго натянутые связки. — Зачем мне «сильное сердце», зачем «сильный дух»? Затем, что я вновь останусь одна? Совсем одна?.. С каждым словом ее голос утихал. Внутри стало до тошноты пусто, а голос, поющий ей праведные наставления, смолкнул и будто бы слился с ветром, теперь лишь тоскливо завывая у самого неба. Она коснулась лбом ледяных досок и замерла, не замечая времени. Ветер, воющий снаружи, теперь бушевал и внутри нее, внутри горячего, изливающегося кровью сердца, впуская зимнюю стужу и колкий холод, впуская все те опасения в самые глубинки, окутывая Надю терзающим осознанием. Саша умрет. Он умрет, и вернуть его она уже никогда не сможет. Прибывая в отчаянии, она не заметила, как под чужими ногами начал звонко похрустывать снег, как в щели будки начал сочиться теплый свет фонаря. Она даже не заметила, как ее вытащили на улицу, плотной хваткой сжимая грубые пальцы на вороте. Она очнулась ровно в тот момент, когда ей в нос ударил терпкий запах алкоголя, смрада и табака, когда уши пронзил хриплый противный смех, а лицо забрызгало чужой вонючей слюной. Их пришло двое. Но Надя и не думала бороться, ей уже преподали урок. —Чокнулась девчонка. Слышал, как орала? — второй утвердительно кивнул, и вскоре они уже двинулись по снежному покрову к назначенному месту. Вскоре они пришли. На поляне жиденькой полосой сиял лунный свет. Небо было таким черным, что волосы Нади неизбежно сливались с ночным мрачным блеском. Звезды играли меж собой, хвастаясь и сверкая, кое-где, однако, затмевая эту тьму. Надя бегло начала оглядываться в поисках того, о ком обливалось ее несчастное любящее сердце. От волнения ее дыхание сбилось, и густой пар вырывался у нее изо рта. Она искала его, чтобы увидеть, что он цел, что еще жив, что она сможет хотя бы увидеть его глаза напоследок. В груди так горько защипало, сдавило легкие, и ей начало казаться, что она умрет вместе с ним. И вскоре ей удалось углядеть тело мальчишки, содрогающееся от холода, страха и боли. Они раздели его до дырявой затертой толстовки и тонких штанов, избили, заломили руки за спину и усадили на колени, чтобы он лишь сильнее начал испытывать страх, чтобы не смел даже подумать о бегстве, но как бы ни оставался он покорен, ждал его один конец… Надя испуганно и жалостливо глядела на Сашкины кудрявые волосы, на болезненно сжавшуюся его фигуру, и как же ей хотелось подползти(да пусть даже на коленях!), коснуться рукой щеки, обнять его так крепко, чтобы он больше не боялся…Чтобы, наконец, отпустили когтистые лапы, удушливо сжимающие его шею… Надя шепнула в морозный воздух: —Саша, прости меня, Саша… И в это мгновение он ослаблено шевельнул тяжелой головой, ощутив ее присутствие поблизости. Саша полюбил эту девчонку. Вечно медленную и вздыхающую по пустякам, пахнущую полевыми цветами, молчаливую и уже умершею в душе. Она так отчаянно открывала этому миру сердце, жглась об его тленность, но почему-то продолжала парить где-то под самым небом. Он не смог устоять: схватил его руками, рассмотрел каждый рубец на нем и не заметил, как его собственное сжалось. Свое потянулось к этому жаркому огню любви, которой ему с детства не хватало и на которой он поставил жирный крест. В ее годы Сашка тоже мечтал любить, ему тоже хотелось чьих-то блестящих и завороженно-любящих глаз, но, полюбив однажды, он так болезненно обжегся, отчего себе обещал всегда оставаться одиноким. Он думал, что девчонка, которую Саша увидел на ступенях городского музея, повторит его судьбу, полюбив его, но в итоге сдавшимся и проигравшим оказался он сам. И вроде он даже становился счастливым, когда мог кормить голодную Надьку, кутать ее обветренные руки в свои перчатки, целовать ей нос по-братски, пока она спит, рассказывать ей какие-то глупые сказки и смотреть, как она воображает их в своей детской девичьей голове (а потом удивлялся себе, что смог такую глупость придумать). Он был бы счастлив спросить сейчас, кто живет в ее клетке, которую она надежно спрятала от чужих глаз, и прижать ее нежно к груди, утешая в ней горечь. Такая мелкая, а уже такая взрослая, понимающая, самостоятельная, но мелкая же? Ей же нужен защитник? Она же любит его, грешного, грязного, страшного? Если бы не его грехи…Если бы не Бог, который не может ему их простить… Он бы любил ее, крепко и сильно сжимал бы ее в объятиях, зарываясь в спутанные волосы. Мелкая, одинокая, любимая и снова убитая потерей… Саша потянул шеей, как лебедь, слыша хруст позвонков, и, задыхаясь ночью, как горьким запахом табака, он глянул вверх, пересилив жгучую боль в желудке от побоев, и нашел ее нежные глаза, в которых он видел душу и жизнь…В них было то тепло, которое он не нашел нигде больше в этом мире, боясь себе признаться, что вообще искал. Но как бы он не мечтал сейчас улыбнуться ей, ласково и нежно уговаривая простить и отпустить, всех его сил было недостаточно. Грудь глубокими рубцами пронзали когти вины, отчаяния и любви к ней, внутри стало так обреченно горько, что глаза застлала пелена невольных слез. Его улыбка больше не спасет, его улыбка больше не обманет, ведь он знал, что Надя никогда не отпустит и не забудет его рук и рвущейся из груди заботы. Она вечно будет его помнить, вечно будет смотреть на звезды в небесах и звать его тоненьким голосом: «Саша...» —Василий, хватит тянуть! Давай представление! — раздался хриплый прокуренный рык. Надя дернулась, вдохнула глубже, растерялась. Ее глаза все еще говорили с его слабеющим взглядом, который обжигал, хлестал и так больное сердце. Мужчина рядом с Сашей грубо запустил в чужие кудрявые волосы толстые пальцы, дернул на себя, вырвав из измученного горла еще один горький стон. В ночном мраке вдруг ярко блеснул нож, Саша приоткрыл все в сухой крови губы, зажмурился, мысленно прошептал горячее: «Прощай..» Воздух запах горечью, выгорел ядовитой желчью, ввалился на силу в легкие. Сердце завелось в бешенной лихорадке, густо заволокло кровь по дрожащим изнутри венам и почти больно забило по ребрам. Губы и веки так часто и быстро содрагались, что чувства в теле больше не осталось… Лишь глухая боль поперек ребер, лишь тоскливое никогда, царапающее острым по горлу, лишь любимая Надька, смотрящая на его смерть и, верно, не отрывающая взгляда… Нож, коснувшийся его шеи, почему-то обдал его волной облегчения. Накрыл рассветами и закатами, которых он больше никогда не увидит… Теплом сжимающей его руку девичьей ладони, которое он больше никогда не почувствует… Блеском цветущих всеми видами цветов и чувств глаз, которым он никогда уж не сможет ответить… Накрыло Надей и их никогда не случившимся будущим с звездами, полянами, запахами полевых трав и цветений, Надиных густых волос. А после темнота выжгла и спалила все пролетевшее с секунду счастье, которое они больше никогда не увидят.

***

Вновь мир, полный красок, чувств, желаний и веры, сжался до узких заледеневших стен будки. Вновь силы и надежды сдерживала тугая бечевка у запястий. И вновь сердце, горевшее некогда огнем и страстью, тлело и осыпалось пеплом, засыпая грудину пустотой несбывшихся мечтаний. Надя сидела здесь, кажется, бесконечно долго. Все вокруг: и лед, и холод, и пережитое горе - все это навалилось на бедную девочку. Надя устала и, прикрыв тяжелые веки зыбким сном, видела сновидение. Ей снилось вновь и вновь, как она бежит по дороге в больших глубоких снегах, где утопают ноги, и вдруг начинается хмурая метель, сквозь которую она гнет ноги и руки, сквозь которую с силой сжимает губы и жмурит глаза, чтобы найти что-то. Ей кажется, если она не увидит это, если не почувствует, значит смерть пришла за ней и острая коса отрубит ей голову. Ей казалось, что ни мир, ни люди в нем уже не имеют значения, от них осталась лишь труха и пепел. Ей казалось, что от этого самого мира осталась лишь она и эта метель, воющая и поющая о смерти, неудаче, горе… Она бежала и рвалась сквозь снег, летящий и бьющий по лицу. И ноги ее ныли от боли и усталости, ей казалось, что и смерть уже не так страшна, как о ней рассказывают, и поражения не так стыдно признавать, как думается. И все же слабый огонь горел в глубине груди, где, говорят, должно быть сердце. Она не могла сдаться, о чем шептал ей собственный внутренний голос, но даже он уже дрожал от сомнения. В какой-то момент она осознала: надежда умирает последней, а за этой надеждой, быть может, уже ничего и не прячется, уже все пусто и холодно, давно поблекло, растворилось, исчезло, давно сгорело к чертям и больше не существует… А поэтому она остановилась, пустым взором оглядывая снежное море, так яростно заглатывающее ее в свои недры. В эту секунду, когда до конца умерла и погасла ее надежда, она была готова помочь этому снежному голодному зверю поглотить свое слабое и больное тело. Девочка осела на колени и упала в снег лицом, зажмуривая глаза и говоря себе слабым шепотом: «Ну вот я и сдалась…» Буря выла вокруг нее, Надю заносило снежным покрывалом, сыто и довольно урчала ночь, сломив еще одну хрупкую жизнь. Надя лежала, погружаясь в мрак ночи и слушая, как клокочет земля, как внутри, под этим снегом и льдами, спокойно и хорошо. Ей хотелось туда, во льды и холод, где ее сердце, наконец, перестанет чувствовать, замерзнет и умрет. Сквозь яростный шум бури шла, приминая снег, чья-то сильная и крепкая нога. Надя слышала и чувствовала, как снег и лед внутри тянется и зовет таинственного незнакомца, как он жаждет его покровительства и просится к нему. Надя открыла глаза и слабо подняла голову. Перед ней стоял мужчина. Он был словно олицетворение самого севера: холодные синие глаза придавали его лицу вечно спокойное и ледяное выражение, волосы его, отрощенные по плечи, вились и замерзли от снега и холода, крепкая фигура, которую окутывала одежда из оленьего меха, поражала своей мощью. Надя глядела в эти голубые, прекрасные глаза и что-то в ней пробудилось, запело и заметалось, заставляя умирающее сердце вновь забиться, испугаться и зажелать жить. Неожиданно мужчина сел на одно колено и склонил умную большую голову в знак почтения. ーМоя хозяйка… Надя удивленно и с любопытством осматривала незнакомца. ーМое имя Сивир, я король Севера и всего что привыкли под этим понимать: снега, льдов, ветров и духов холода, которые чувствует каждый позднею осенью. Надя узнала этот чудесный и красивый голос. Сердце ее вновь сжалось в груди. ーВы тот, кто пел мне песни? ー шепотом спросила Надя. ーДа.ー вновь зазвучал рядом с девочкой голос, сотрясающий землю. Он присел рядом с ней бдящим стражником, словно мать, охраняющая свое дитя. И бури плясали дальше и ночь выла раненным зверем, снег заслонял черный, но мерцающий звездами небосвод. Он готов был сидеть, закрыв внимательные голубые глаза, выжидать вместе с нею вечность в ожидании этого чего-то, что искала она здесь в этих землях, но никак не могла понять, чего же ищет. Казалось, прошло так много времени, прежде чем Надя осмелилась задать своему стражнику вопрос. ーТак почему же Вы не остановите бурю, раз мы сидим здесь? ー она села рядом с ним, внимательно вглядываясь в воющую злую метель. Он долго молчал, видимо, думая, что стоило бы ответить маленькой девочке, которая мала только с виду, а внутри нее уже и смерть, и горе, и утрата, и боль, рвущие ее на части. ーЭта буря мне неподвластна. Он смолк вновь, прикрывая тяжелые веки, на которых осели снежные сугробы и метели, на которых тяжелой ледяной оградой осели все печали, все холодные стылые чужие слезы, ведь Север все помнит, каждое горячее сердце, унесенные вглубь его снегов, каждое угасающее слово, которое подхватил ветер. И пусть люди забывают об этом, уносят память в могилу, но земля и небо помнят. ーОтчего же? Вы же хозяин Севера. Он раскрыл синие ясные глаза и в них мелькнула горькая усмешка. ーРасскажите мне, Хозяйка, что Вы пережили? Где Вы сейчас и в каком настроении духа? Надя почему-то послушно начала рассказ. Слова, которые говорила она о родителях, дедушке, Саше, душили ее жаркой волной. И почему-то она даже не обратила внимание, как буря вместе с ее рассказом рассвирепела, зарыдала и застонала сильнее. ー...А когда умер Саша, они вновь связали меня, крепче прежнего, и, знаете, что сказали? Что я верну им долги Сашеньки. Неважно, чего стоит мне эта задача. Жизни ли, души ли, я должна это сделать. ーПосмотрите вокруг. ー ответил он на столь долгий печальный рассказ. Надя смерила его долгим обидчивым взглядом, но покорно вгляделась в летящие хлопья снега. И только сейчас она увидела, с какой силой завыл ветер, как страшно ударялось о землю небо, как больно били по земле небесные заледеневшие слезы. ーЭта буря... ー шепнула она. ーВнутри Вас. ー закончил безжалостно он. В этот момент она разразилась сильнее всех бурь на свете, потому что у Нади в груди началось что-то такое, чему невозможно дать название: собственная горечь и печаль пугали ее, внушали неописуемый ужас. Мужчина резким движением ухватил ее за руку и посмотрел ей в глаза. ーПосмотрите на меня, Надежда! Надя медленно повела глазами, растерянно мазнула ими по бороде, красивому мужественному лицу, нехотя добираясь до глаз. Она заглянула в них и растерялась. Внутри синего омута плавно переливалась спокойна синяя волна, заглатывая и поглощая, добираясь до сердца и проходя сквозь него. Надя слушала его спокойный голос… ーВы сильная и смелая, Ваш дух и доброта сердца еще не до конца известны даже Вам самой. А потому я преклоняюсь перед Вами. Вы, верно, думаете, что будь это так, как говорю я, люди бы заметили Вашу доброту, вглядывались, не желали бы Вам зла. Но, знаете ли Вы, как они глупы и злы, эти коварные человечки? Им искренне разве что черствость и безразличие их собственного сердца, с которыми они относятся к вещам, их не касающимся. ー он не отводил от Нади внимательных глаз. ー Вы всегда были сильнее этого. Я вижу, как бы разрушающе ни было обстоятельство сегодняшнего дня, Вы можете одолеть сомнения и страх, потому что Ваше сердце сделано из меди - так же прочно и так же пластично. А потом покровитель Севера встал против бури на окоченевшие ноги, утопая в снегу, и затянул песню. Такую близкую и родную, сопровождающую Надино пробуждение каждую зиму, снящуюся девочке во снах, много раз поднимающую ее на ноги после оглушительного удара в самое сердце, когда, казалось, встать уже невозможно. Но она каждый раз вставала. Его слова вновь и вновь задевали что-то там, внутри, колыхали, как птичье крыло касанием воду, будоражили, как движение плит в земле заставляет извергать вулкан лаву. А песня лилась в самое сердце, пускала в нем крепкие корни и вновь начали цвести цветы. Надя еще спрашивала себя: «Но неужели, неужели я смогу жить в этом гнусном мире, ведь я так одинока?» Как бы она ни сомневалась, снега и льды все же начали пахнуть и сверкать совсем по-другому: красиво, чисто, белоснежно-прекрасно. Буря начала утихать, снег большими хлопьями медленно закружил в воздухе. От него тянуло прозрачным зимним холодом, какой бывает снежным чистым утром. От перемен в Надином сердце даже преждевременно расцвело на небе сверкающее белизной утро. И вдруг даже эта снежная завеса исчезла, растворилась в воздухе, и Надя увидела его, этот белоснежный и бескрайний Север. Надя глядела вдаль, где снежное покрывало вело к северному океану, пригнувшись, словно тропа, а айсберги величаво и обширно собирались в ледяную скалу. И ей захотелось улыбнутся. Так просто и глупо, словно забыв о всех своих неудачах, словно оставив их где-то за спиной. Улыбнуться как...ребенок. Осознание пришло к ней остро. Она улыбнулась еще шире. ーТак вот что я искала... ー произнесла она, еле шевеля синими от холода губами. ー Я искала надежду… Она стояла не шевелясь, боясь спугнуть нахлынувшие на нее чувства, вновь обретенные силы идти дальше. Но она должна была сказать… ーСпасибо Вам, Сивир. ー но, обернувшись, она никого не увидела, и лишь северный ветер обдал холодом ее лицо. Надя проснулась, разлепив тяжелые веки. К ее искреннему удивлению, между щелями будки стояла непроглядная тьма. Значит была еще ночь. Не веря увиденному, но чувствуя, что сердце ее действительно вдруг забилось сильнее, яростнее, желаннее, она поднялась на негнущиеся ноги, с жаром закусила губу и дернула закоченевшими руками. В ее душе проснулась от глубокого сна уверенность в своих силах, и она знала, что сможет все. И веревка поддалась, звучно разрываясь под силами маленькой девочки.

***

Приложив усилия, Надя выбралась из ненавистной будки. Вопреки ожиданиям дверь была почти не заперта (что, к слову, было невозможно, ведь Надя слышала, как прокручивался ключ в замочной скважине не ясно для чего в ней существующей). Затем Надя, блестяще пробравшись в дом незамеченной, тенью прокралась средь спящих людей, без единого шума поднялась на чердак, открыла досточку в полу, внимательно оглядела клетку, вынула ее, задев решетчатой боковиной края дощатого пола, но, впрочем, шума никто не заметил (враги были смертельно пьяны и спали крепким сном). Надя вышла из избы, прислонившись трясущейся спиной к входной двери, тяжко вздохнула глядя в мутное небо, где задребезжал слабенький свет предрассвета. А потом, сжав посильнее клетку, пошла к той самой роковой поляне, хрустя ногами, неуверенно шагающими по снегу. Все в ней напряглось, натянулось струнами и как бы затаилось. У нее не было сил видеть любимое тело мертвым, но Надя знала, что она должна. Саша лежал на снегу. В лице его застыло выражение ужаса, как это бывает перед смертью, и Надя, мелко дрожа всем телом от горя, протянула к его пушащимся волосам руку, потрогала, опустила ладонь ниже и прикрыла глаза. В горле у нее встал комок. Начинался рассвет, утренние краски оглаживали пушистые ели в снегу, небо словно открывало веки: на людей с вышины начал поглядывать рыженький глазик. И с ним все кругом перестало существовать, лишь ясное небо, темные фигуры деревьев, сквозь стволы которых струился пестрый желто-рыжеватый свет, и тени на снегу, уходящие бесконечно вдаль. Надя утирала ледяной рукой пот со лба, шмыгала носом и копала, обеспокоенно и с некоторым волнением оглядываясь на избу. Снег был ледяной и колкий, руки стерлись почти что в кровь, но Надя старалась не слышать боль, стреляющую от пальцев к плечу. Вскоре она раскопала углубление в снегу до начала земли. Более она не могла ничего поделать: земля была стылой, словно камень. Грудь ее затопило совершенно неясное чувство. Тело Саши не хотелось класть в снег, не хотелось прощаться с ним навсегда, либо закопаться с ним заживо, либо забрать с собой. Но Надя знала, что такое совершенно невозможно. Ни одно из этих чувств не должно пересилить. Надя нежно, сколько позволяли ее силы, уложила тело в углубление и, нагнувшись так низко, чтобы коснуться губами холодных щек, прощалась с ним. Утро уж окрасило землю, когда Надя закопала тело и, сидя на коленях, прочла молитву. А потом девочка встала на бесчувственный ноги, подхватила клетку и начала уходить вдаль, стараясь оставить прошлое за своей уже окрепшей спиной.

***

Надя осталась одна. Подвигом для нее стало открыто и без смущения глядеть в людские лица. Она видела в них то самое нехорошее, что обычно узнается позже и вовсе не по лицу, но она могла распознать это сразу. Она избегала больших городов, входила в них только если голод овладевал и разумом, и сердцем, когда страх возможно использовать себе на пользу (четче помогает разгадывать людские загадки и лица, дарит острую интуицию и быстрые безошибочные движения). Она всегда выбирала рынки. В магазинах воровство сразу же пресекалось, но однажды ей удалось даже стащить булку с корицей. Она была так голодна, что слизывала с пальцев сахар до тех пор, пока кожа не начала болеть. Зима не хотела кончаться. Люди всюду болтали небылицы: то ли Сибирь с этого дня навеки во льдах из-за экологии, то ли в этом году она задержится чуть дольше, чем на семь месяцев, то ли вечная мерзлота в земле воспарила и над ней. Надя знала правду, хоть ей никто ее и не озвучивал. Север теперь в ней самой, и пока ее сердце не оттает, пока оно не полюбит другого человека, люди и она утопнут в больше похожих на крошеный лед снегах, пахнущих горем и печалью. Надя удивленно встречала каждое утро. Ей казалось, что она уже не грустит, ничего не вспоминает и вообще стерла свое прошлое в труху. Теперь она часто говорила себе: «Я никто из ниоткуда. Я просто есть и все». Но все же зима не хотела заканчиваться. Люди, чьи лица она мастерски читала, глядели на нее с опаской, потому что ее глаза были чем-то пустым, холодным и болезненным. Зверек, путешествующий вместе с девочкой, хворал. Из клетки слышалось характерное позвякивание прутьев - так он дрожал всем телом от холода и болезни. Надя нашла человека, который согласился ей давать лекарства, если она будет хорошенько прибираться у него в доме. Это была женщина средних лет, работающая в аптеке. Но, впрочем, хоть между ними и возникла взаимная симпатия, они сохраняли дистанцию. У обоих из них все тело было пронизано иголками, на которые ни Наде, ни женщине не хотелось натыкаться. После выздоровления зверька, которое было хлипким и ненадежным, так как он не выглядел полным сил и часто чихал, Надя поблагодарила женщину и отправилась дальше в никуда, которое ей последнее время отчего-то нравилось. Она была ничем не связана, никому не обязана, она жила своим одиночеством и пустотой в груди, которая уже привычно терлась изнутри о ребра. Холодными ночами, бесконечными болями в желудке от голода, застывшим, словно Север внутри нее, сердцем, она добралась до неизвестной ей станции, где отчего-то остановилась, сев на лавку и чувствуя, как вокзальный воздух дует ей прямо в лицо.

***

Увидев здание вокзала, откуда слегка тянуло топливными парами и сочился свет сквозь заваленные снегом окна, Надя еще долго смотрела, как входят и выходят люди, как утирают слезы дети, проводившие отца, как мать подгоняет их рукой в плотной объемной варежке и сама очевидно грустит. Надя решилась протиснуться внутрь. Повсюду внутри стояли лавочки, которые были забиты джентльменами и дамами с детьми, читающими то ли книжки, то ли какие-то блокноты собственного сочинения. Надя взглянула на кассы, в которые сочилась людская волна с чемоданами. Выше, над женщиной-кассиршей, одетой в строгий деловой костюм, располагалось табло. Надя даже не взглянула на него, ища глазами пропускную систему. Туда тоже сформировалась небольшая очередь. Дама в длинном платье, что несомненно привлекло Надино внимание, стояла с детьми, беседуя с мужчиной, который крепко держал маленькую ручку одной из дочерей. Надя устремилась к паре. Ей хватило всего пару мгновений, чтобы приютится возле юбки и, слегка приподняв ее края, шмыгнуть под нее. Женщина ничего не заметила, думая, что ее собственный ребенок решил таким образом спрятаться. Когда очередь подошла к паре и женщина-контроллер осматривала билеты, дама некстати начала поглаживать Надину голову под юбкой. Но, впрочем, этого никто не заметил: контролерша не стала пересчитывать юных пассажиров, пропуская семью на перрон. Надя быстро выпуталась из длинной и пышной ткани, еле успев вытянуть следом клетку, не нашумев, но все обошлось и женщина так и ушла, ничего не заподозрив. На перроне, как нигде, пахло жженым углем и ощущалась это присущее вокзалам волнение: скоро отправление в дальний путь. На площадке между железнодорожными путями вдоль стояли лавочки, куда Надя и присела. Она не могла даже себе с точностью сказать, зачем пришла сюда. Наверное, ей хотелось еще раз посмотреть, как же выглядят люди, которые зачем-то куда-то стремятся, чего-то где-то ищут. А когда та женщина с длинной юбкой погладила девочку по голове так, как гладила бы своего ребенка, нежно и трепетно, с любовью, Надя почувствовала, как сильно и ясно кольнуло сердце и защипало глаза. В тот момент она осознала, что действительно здесь не зря. Что-то привело ее сюда. Она сидела долго. Многие люди проходили мимо нее, многих слов она наслушалась. «Отец, здесь пахнет углем. Я люблю, как пахнут вокзалы», «Матушка, не неси чемоданы, я сам», «Бабуля, а как приедем, купишь мне ту самую плюшевую обезьянку?», «Вот увидишь, сестра, я раньше тебя усну сегодня. Звук шпал - волшебство», - все это эхом звучало в ее голове. Она, порой, даже не вслушивалась, но ее сердце, одинокое и осиротевшее, не могло этого не услышать. К ней часто подходил милиционер, в черно-синей фуражке и теплом форменным пальто, спрашивая, вглядываясь в ее лицо. Ее пугала его настойчивость, и девочка бросалась от него на другую лавочку, дико смотря в его глаза. Вскоре наступила ночь. Надя сонно оглядывала тьму и редких пассажиров ночных рейсов, сидящих на лавочках и прикрывающих рукой глаза, слегка посапывая. Надя свернулась комочком, обнимая клетку и уснула крепким сном. Утро не заставило себя ждать. Утреннее солнце мягко огладило поверхности, поиграло в блестяшках, металлических, снежных и ледяных, не грея мазнуло по щекам и застлало красным глаза сквозь закрытые веки. Надя лежала близ клетки и слушала, как чужие ноги шаркают по платформе, как шелестят газеты и голоса, а еще призрак легкого ветерка, шествующего за людскими спинами. Ей пришлось разлепить тяжелые, заспанные глаза. Вновь кругом ее встретила зимняя, ледяная погода, которая насмешливо терлась у самых ног, капризно кусаясь острыми зубками за пальцы отмороженных ног, рук и несчастный красный нос. Надя понуро опустила голову, касаясь подбородком собственной груди. Ей оставалось только наблюдать за прибывающими поездами. Пахло кофе, свежестью, вновь этим ноющим волнением путешественника в это странное куда-то, поездами, обыденностью, серо-монотонным неожиданием, неверием в собственные силы и желания. Надя впускала внутрь все ощущения и детали, стараясь заполнить тоскующее нутро. Она сидела так долго, что с невыразимой силой затекли конечности, волосы и одежда пропитались запахами вокзала, а в глазах стояла одна и та же картина сходящих с поезда, восхищенных новыми возможностями глупцов. Очередной поезд прибывал. Подул легкий, вздымающий все вздымающееся ветерок. Пронесся перед глазами шустрой змейкой головной вагон, за ним - остальной состав. Надя почему-то вгляделась в такой же обычный, как и все, поезд. Вскоре с него начали сходить первые пассажиры. Надя смотрела в их уставшие, но горящие энтузиазмом лица, и не находила в них ничего особенного. Такой же, как и остальные, толстобрюхий дядюшка с сумкой, как у бизнесменов, женщина с детьми, обнимающая их любяще и успокаивающая в них волнение и боязнь новых мест, такой же старичок с тростью, которому спуститься помогает самый настоящий джентльмен. Ничто не привлекло внимание девочки, ничто не разогрело в ней любопытство, если бы… Если бы не женщина, сошедшая с поезда позже остальных пассажиров. Было в ней что-то завораживающее. Начиная с рыжих вьющихся волос, заканчивая легкими осенними башмачками, одетыми весьма не ко времени и не к месту, но так правильно сидящими на красивых длинных ножках. На ней было надето серенькое легкое пальто, серый ремешок обрамлял тонкую красивую талию, а зеленый шарфик так пестро и прекрасно сочетался с цветом ее изумрудных глаз. Она, пожалуй, не была обыкновенной. Сама осень вплелась в ее рыже-красный огненный цвет. И даже самый ленивый и скучный прохожий не мог не взглянуть на нее хотя бы раз. Она так забавно вытянула следом свой такой же рыжий чемоданчик, притянула руку ко лбу и начала оглядываться по сторонам, как ребенок. Глаза ее полнились блеском. Надя не заметила, как надолго притянула эта женщина ее взгляд. Ей казалось, будто мир оживился, воздух пахнул новоявленным чудом, в которое верил каждый ребенок Надиного возраста, но в которое не верила она сама. Скудный и бледный бочок вагона рядом с ней окрасился живительной пташкой, готовой взмыть в небеса. Земля под ее ногами, казалось, сейчас вздрогнет, подыграет рыжей девушке-осени и помчит ее вдаль, где, несомненно, случится что-то очень интересное. А небо испустит снег-серпантин, отмечая красную дату в календаре - дату ее приезда. Надя не заметила даже то, как гулко застучало в груди сердце, как задрожали пальцы, вспотевшие в рваной варежке, и как ей захотелось что-нибудь сказать, подойти, докоснуться и убедиться, что осенняя красавица действительно существует. Внезапно хитренькие зеленые глазки обратились прямо к ней. И дыхание Нади сбилось с привычного ритма. Женщина шустренько подскочила к девочке. —Здравствуй, малышка! — голос ее был так сладок, а по лицу россыпью пылали огоньки-веснушки. Изумрудные глазки смотрели не так, как у всех, и необыкновенно. — Почему ты тут одна? Где твоя мама? Она говорила, как ангел, спустившийся с небес. И Надя боялась ее. Нежный и ласковый взгляд этой девушки так непривычно грел что-то внутри, давно переставшее чувствовать, от чего остался один изуродованный ошметок плоти и чего, казалось, давно уже

не существует....

—Как тебя зовут? — не переставала задавать вопросы девушка, попутно так обворожительно улыбалась нежной и искренней улыбкой, что в груди забилось лишь сильнее. — Я - Александра, можешь звать меня Сашей. Как у вас тут прекрасно! А правда, что зима не кончается, и вы все прячетесь по домам, потому что верите в легенду? А ваши музеи действительно такие невероятные? А кино? А театры? Сколько же всего нужно повидать! Она светилась легким вдохновенным светом. Ее имя, так горько напоминавшее о прошлом, но так сладко заполнившее настоящее, раз за разом повторялось в голове. Надя, грудь которой бешено обдавало волнами сладостно колющего электричества, открыла в немом жесте рот и

боялась что-то сказать.

—Я...Надя… — робко уронила она, не в силах больше смотреть в этот слепящий омут глаз. —Ух-ты, очень здорово! Я слышала, что люди с именем Надя есть олицетворение надежды. — широкую улыбку Надя не увидела, так как робела смотреть в это пылающее осенью лицо. Девушка была так сказочно-нереальна, так далека и невозможна, что Надя с легкостью бы поверила, что говорит с еще одним духом, но только не снежной и суровой зимы, а романтичной пестрой осени. —Кто это живет в твоей клетке? — девушка приподняла ткань мешка и посмотрела на пахнущего пером и болезнью воробья. Надя впервые не прятала свое сокровище, позволяя глядеть на него незнакомке. Она почему-то верила этой хитренькой осенней девушке, прилетевшей на крыльях запоздавшей осени. —Ох ты, Боже мой! Бедная-бедная птичка! Наденька, позволь я ей помогу? Надеюсь, твоя мама не будет против? С этими словами женщина-загадка взяла клетку подмышку, этой же рукой схватила чемодан, а другой сжала Надину ручонку, утянув ее в подглядывающую в окна осень, откуда была родом. И Надя почему-то почувствовала, что может крепко

сжать ее ладонь.