Мрак. Серебряный мальчик

      Я бежал. Бежал, вот и все. Бежал и мне невыносимо хотелось смеяться.       Яркий, солнечный день протягивал лучи и совсем беззвучно шептал ветром, потому что… Звал меня, звал, а теперь — праздновал со мной мою свободу. Почти свободу.       Такой яркий и такой безоблачный, для того, кто утонул глубоко во мраке. Кто привык ко мраку. Кто почти стал бояться света.       Я бежал, петляя меж заборами, потому что потерял Элю из виду еще на первом повороте и не знал, за которым из них она вдруг может найтись. Я и не хотел её находить. Чем дольше, тем сильнее.

Её поцелуй, её слова, переданные в голову, её существование.

      За один день, я встретил двух девушек, таких же, как я сам. Против всей жизни, где похожим на меня был один только Рэсси, пропавший слишком быстро.       Поймать Элю теперь значило бы не только опасность возвращения к Сергею Павловичу, но и опасность для такой же… Для такой же, которой что-то известно и что-то нужно, и совершенно не безразлично все происходящее.       К счастью, всё на ее стороне, на моей же только камни на шее. Она где-то впереди. Она знает, куда бежит. Она, наверняка, знает эту местность. И меня, похоже, она знала задолго до.       Я же… Не уверен, что понял, откуда взялась история про Лизу и шторы в доме мистера Стампа. Я не слышал… Но странно ли, что я не слышал? Последние дни я постоянно теряю ясность, последние дни я на грани поломки.       И все же, теперь мне ясно вспоминается, как я почувствовал взгляд, внимательный взгляд, пристальный — и не смог найти, от кого он исходит. В тот вечер у мистера Стампа. По лестнице вниз, ещё не зная…       Трудно заставлять себя идти, не останавливаясь при таких мыслях и таких воспоминаниях. Нельзя. Если Гусев или даже кто-то другой случайно догонит меня, повернет где-то и найдёт, скорее всего, все будет кончено. Приказ вести себя адекватно и по-человечески может вынудить меня идти назад, как только появятся другие люди, со словами: «Пешком не догоним, садись в машину с нами,» — или вроде того. Пока что, я свободен. Сергей Павлович многое предусмотрел, но не такое.       «Если приказ выполнен, и рядом нет никого, кто отдаст новый, иди домой». Но приказ не выполнен, нет.       «Если приказ стал невыполнимым, и рядом нет никого, кто отдаст новый, иди домой». Но приказ выполним. Просто требует времени. Может быть, бесконечно много времени.       А я не могу вернуться. Не могу. Особенно, пока не разберусь насчёт Эли и мистера Стампа.       Все, что мне известно, указывает на её причастность. Но только… Ведь не в роли убийцы, правда? Я не верю в существование робота, которому дано убить нескольких людей без последствий. Слишком глупо создавать такого. Немыслимо.       Но совсем другое, если как и у меня, у нее есть хозяин. Кто-то мог сделать робота, способного исполнить любой приказ. Совершенно любой. Тогда, что бы ни думала сама, эта Эля могла нападать.       Может быть, это она хотела сказать? Я не один в такой ситуации. И вместе мы могли бы помочь друг другу освободиться. По крайней мере, она точно помогла мне.       Или… Не только мне?       Герда. Я до сих пор не знаю, чья она. Не знаю, откуда она. Ничего не знаю, даже не слушал реакции гостей, только все следил за Миком, а он ничего, ничего не делал!       Нет. Нет. Важно другое. Даже совсем другое.       Мысль, которую он уронил на постель между нами: мистер Стамп считал, учёные были заняты одним и тем же проектом. Я так разволновался, так хотел, чтобы это помогло открыть правду обо мне, что не подумал другого — того, что просто должны существовать ещё роботы. И вот — они существуют. А если так, нас может быть даже ещё больше: от каждого учёного по одному, как минимум, если, конечно, каждому повезло закончить. Профессор Громов пережил остальных на целый год, у него было больше шансов… Почему ему удалось прожить так долго? Это противно, что он создал меня, а я ничего не знаю о нем.       Я все-таки остановился. Встал перед рекой, сияющей под солнцем.       В Теймере есть всего лишь одна река, и она течёт по нему наискось до самого моря. Я ведь никогда… Я никогда не был у моря.       Вообще-то, есть слишком много мест, где я не был и слишком много вещей, которых не делал. Теперь слишком сложно понять, за что схватиться сначала — все равно, мне никак не угадать, где бы я мог встретить Элю, и в стратегии случайного поиска ничего неправильного нет.       Я улыбнулся.       Зазвонил телефон. Я совсем забыл, потому что это слишком просто. Сергей Павлович настрого запретил выключать телефон, когда мне вздумается. Запретил забирать из него энергию до нуля. Запретил не отвечать, кроме случаев, когда это грозит раскрытием нашей тайны.       Но мне терять энергию до нуля вне дома он запретил куда строже — естественно, это ведь очень опасно. Найти меня и вернуть в таком случае, ещё и незаметно, у него бы вряд ли вышло. А поиски Эли могут занять так много времени, что никакая энергия не будет лишней.       И разумеется, я заберу её вовсе не до нуля. Но одного процента хватит ровно на: — Эл, сейчас ж!..       Жалобный писк и чёрный экран. Я улыбнулся ещё шире. — Ж — жёлтый, жаркий, желанный. Ж — жадный, живой, ждущий, жаждущий. Ж — жуткий, жестокий, жалкий… Жалкий… — чёрный экран и река отразили меня, и правда создав ощущение, что я выгляжу жалко. Жалко — слишком тонко, слишком черно для такого яркого дня.       Я подошёл ещё ближе к реке и уставился самому себе в глаза. — Я уверен, мистер Стамп, вы отлично знаете, что скорбь не в цвете одежды. Скорбь тоже важна. Сергей Павлович ведь заставил меня надеть все чёрное — сам считал, что так должно быть. Только не отдал чёткого приказа.       Я пошёл вдоль берега — просто не мог не идти, лишь решить, в какую сторону. Конечно, в сторону города, конечно, в сторону моря. Я больше не собирался бежать — лишняя трата энергии для длинной дистанции, и потому все время смотрел по сторонам. Иногда казалось, что я не один — но, конечно, я вовсе не один. Всюду, всюду, всюду здесь чужие дома и дачи, люди повсюду, но только им совсем не должно быть до меня дела.       Нельзя тонуть в страхе, хоть, безусловно, нет мысли страшнее, чем мысль, что меня снова поймают. Почти силой, я заставил себя смотреть только под ноги, и вперёд, и на реку. Что было бы настоящим трауром по мистеру Стампу?..       Кольцо, которое он оставил. Серебряный наряд, который он так любил. Книга, которую он подарил мне. Книга теперь… Потеряна навсегда?       Тайно войти в дом Сергея Павловича физически невозможно. Я почти стёр это из своей памяти. Неважно, Сергей Павлович, живя со мной, погрузился в полную недоверчивость. Ему мало, ему мало, мало, мало того, что он запрещает мне убегать. Ему мало того, что он держит меня «убранным». Любая дверь, любое окно — это ловушка. Если открывает не Сергей Павлович, срабатывает магнит. Хотел бы я увидеть, как магнитное устройство притягивает к себе Гусева за ремень брюк, когда он просто захочет открыть окно. Не потому, что я желаю ему самому зла, нет. Потому что Сергей Павлович впервые послушает речь о своей паранойе не от меня. Думаю, речь будет красочная. Только она мне никак не поможет. Я должен забыть. Должен быть рад, что у меня есть текст.       Да… Текст, целиком, страничка за страничкой.       Вовсе нет там никакого звещания, Мик. Ничего такого. Я не позволил себе читать, но знал бы, если бы оно было записано внутри вместо истории. Значит, Мик будет зря гоняться за ней, если я не скажу. А я не скажу. Я не отдам. Тем более, проберись он в дом, узнал бы тайну.       А вот серебряный наряд… Скорее всего, Кукушкина его выкинула. Но может быть… Есть шанс. Может, есть шанс.       Говорят, убийцы возвращаются на место преступления.       Если хотя бы на физическом уровне это была Эля, я могу найти её там. Или того, кто ей велел. Схватить его все равно, что схватить её.       И если уж идти туда, то самый простой и не затратный способ добраться — река, течение.       Но если так… Больше не нужно этой одежды. Люди не плавают в реках в одежде, особенно, в такой дорогой. Нужно лишь укромное место, чтобы её снять.       Тихо и солнечно. Слишком ярко, так ярко, что можно раствориться в том, как блестит река. Но среди тишины я услышал шёпот тонких, прозрачных белых цветов.       Неправильно, но я шёл и рвал их, и собрал так много, что мог сплести венок. Венок — венец, символ лучше и точнее, чем дорогая чёрная одежда. Не знаю, кто посадил эти цветы. Не знаю, украл ли я их. Плохо и неправильно, как все, что касалось мистера Стампа. Как все, что его все еще касается.       Мне встретился мост, и под ним я оставил одежду, и надел венок. — Вот и все, Сергей Павлович. Я, конечно, однажды исполню приказ. Может быть тогда, когда для вас это не будет ничего значить. Я войду в реку, и ничего вашего во мне больше не останется. Я буду искать Элю, и навсегда останусь таким, а вы изменитесь, потому что вы человек. И когда мы встанем друг против друга, никто уже не сможет раскрыть нашу тайну: мы окажемся настолько разными, что никто не заподозрит в нас даже дальнего родства.       Я помедлил, хотя необходимость гнаться дальше почти не давала. Затем — осторожно вошёл в воду, добрался до самой глубины и лёг.       Течение несло медленно, и о том, где достану одежду, когда настанет время, я не думал. Неважно. Только бы больше не надевать вещей Сергея Павловича.       Солнце било в глаза и я закрыл их, хоть не чувствовал никакой боли.       И тут же, будто тёплые руки обняли меня сквозь воду. Я вспоминал.

—… что означает — янтарная река. Краешек карты лежал на моих коленях, а сам я сидел на коленях мистера Стампа, глубоко, будто без шанса подняться. Он держал и гладил меня под одеждой, но так, словно в мыслях его ничего больше не было. Он рассказывал мне о городе, и я слушал рассеянно, точно это была только странная сказка.       Как будто я спал в его объятиях, и воображение, а вовсе не память, записывающая все, рисовало мне то, о чем он рассказывал. Конечно, ничего из этого быть не могло, но приятно было поддаться, приятно поверить. В любой миг… В любой миг все могло закончиться.       Но мистер Стамп умолк, и я, наконец, понял, что должен его спросить. — Почему? Я не слышал, чтобы на её берегах находили янтарь.       Он рассмеялся с удовольствием. И поцеловал меня только в макушку. — Совсем не за камни, а только за янтарный блеск воды под лучами солнца. Такой точно теряется меж твоих волос, когда приходишь в ясный день. — В волосах?.. — Да. Ты вообще похож на шкатулку драгоценных камней, — понтзив голос, мечтательно проговорил мистер Стамп, не гладя, а только водя пальцами вверх по моей груди, выписывая совсем непонятный узор. — Можно вечность перебирать, любоваться и слушать, как жемчужины перестукиваются друг с другом, как звенят золотые цепочки и кольца… Но янтарь — янтарь к тебе всего ближе, мой мальчик.       Оцепенение. Не первое, не последнее рядом с ним. От его слов или действий. И радостное, и мучительное одновременно. Пугающее.       Янтарь — это моё имя, всего лишь без суффикса.       Мне трудно понять, хочу ли я, чтобы мистер Стамп знал правду. Это опасно. Может быть, хуже, чем с Сергеем Павловичем. И все же, хотя бы ещё один человек, хотя бы немного нового в моем положении.       Но мистер Стамп так спокоен. Ни одной странной, ни одной новой ноты в его глубоком голосе. Не похоже на упрёк, не похоже на намёк, не похоже на угрозу. — Ты так серьёзно над этим задумался? — Я… — Не волнуйся. Сейчас я покажу тебе, и ты сам поймёшь, — легко и неспешно он расстегнул застежки сзади, у шеи и на спине.       Серебряный наряд медленно опустился, оставив обнаженными мои плечи.       И скоро что-то холодное и гладкое заняло его место на шее и немного на груди. — Взгляни, — но не давая даже секунды, мистер Стамп заставил меня встать и поднялся сам. Вдвоём, шаг в шаг, мы дошли до высокого зеркала, и я увидел как переливаются под светом круглые янтарные подвески на ожерелье. И темные, и солнечные, и совсем по-осеннему рыжие…       И странно — будто именно здесь всему этому было и место.       Я долго стоял, глядя на себя в зеркале.       И как всегда, даже в дыхании мистера Стампа не улавливал нетерпения. Он был рядом. Он молчал, пока совсем спокойно не положил руку мне на спину. — Ты, я вижу, доволен? — Удивлен и зачарован, — уронил я в ответ. — Что ж, это вполне опишет и моё отношение, если ты станешь носить его. Это подарок.       Не первый подарок. Но, как всякий раз, он поставил меня в тупик. Мистер Стамп был слишком щедр. — Не понимаю… — прошептал я. Долго решался. От встречи к встрече я все хотел спросить его, и теперь, верно, был лучший момент: его подарки всегда были хороши, но этот намного лучше их всех. И дороже, конечно же. — Я не понимаю.       Казалось, ему и мои слова доставляли странное удовольствие. Во всяком случае, он улыбался, широко и даже гордо. — Не понимаешь подарков? — Да. Ведь я… — Уже получил то, что хотел?       Я кивнул, как бы горько это ни звучало. — Не беспокойся, — в самом деле беспечно и легко произнёс он, и почти не давя, повлек меня обратно, ближе к дивану. — Это то, чего хочу я, вот и все. Я играю. Я притворяюсь, что ты пришёл ко мне сам. Не бескорыстно, ни в коем случае, но все-таки, сам. Дарить подарки, вести беседы, касаться и любоваться — в этом удовольствия ничуть не меньше, порой, если человек того стоит, даже и больше, чем в простом физическом, — и все же, с этими словами он заставил серебряный наряд совсем стечь с меня на пол, оставив лишь совсем короткие шорты и длинные, тонкие чулки. — Это значит, — я ничего не делал, не видя пока никакого жеста, указавшего бы мне, что ему нужно на этот раз, — Вы скорее хотите иметь при себе гетеру, чем просто любовника.       Мистер Стамп издал совсем короткий смешок и сел на диван сам, а затем — крепко обнял меня за пояс. — Гетеры, все же, были так независимы и так умны, как только женщинам их времени было позволено, — мягко проговорил он, ничего не прибавляя больше к действию. — Мне нужен кто-то более послушный. Кто-то, регагирующий не по науке… Садись.       Осторожно, расставив ноги, я скорее встал на колени на диване, и затем опустился к нему на колени вновь. — Теперь можешь лечь, и я обниму тебя, — я придвинулся, и лёг на его грудь, опустив голову на плечо. В самом деле, он обнял меня, но одной ладонью тут же гладяще провел вниз. Я знал, это значит, уже совсем скоро все начнётся. — Ты можешь закрыть глаза, если хочешь, — лишь тогда он это разрешал, когда совсем не надеялся сам их увидеть. И я правда закрыл глаза. Закрыл, но все равно видел, видел как в памяти, как десятки раз прежде, его руки стягивают шорты вниз тоже. Как уверенно и привычно его пальцы увлажнялись смазкой, как касались… — Игре не нужно ни имя, ни объяснение, — его голос не изменился. Его дыхание осталось тем же. Только я дрожал, чувствуя… И почти боясь того, насколько привык. Насколько сам ждал. Насколько знал, что… Без Сергея Павловича мог бы искать подобного сам, не ища никакой другой выгоды. — Она доставляет удовольствие мне. Ты доставляешь мне удовольствие. Приподнимись.       Чуть вверх, и я снова открыл глаза, чтобы встретить взгляд. Вдохновенный и точно бы тёплый.       Звяк «молнии». Ещё несколько секунд. — Сделай это… сам.       Хотелось зажмурится — не хотелось терять блеск его глаз.       Я опускался медленно, и он все равно помогал мне, почти незаметно.       Казалось, все длилось вечно. Казалось, глубже чем всегда. Казалось, больше нельзя.       И я снова лёг головой на его плечо, снова закрыл глаза, и он снова гладил меня по спине, не двигаясь, не заставляя двигаться меня. — Ты быстро к этому приучился, — и все же, в его шепоте теперь я слышал совсем другое дыхание. Что-то более густое и довольное. Что-то более тёплое. — И, кажется, не поспешил впасть в отчаяние… — его прервал его собственный вдох. — Отчего мне?.. — А отчего так глубоко впала в него твоя жена? — он улыбался, я слышал, но слышал и то, сколько в улыбке задкржанного дыхания. — Я разрешаю… — не связно, но…       Может быть, я и сам больше не мог думать или ждать.       Очень медленно, почти не поднимаясь, я начал.       Капля за каплей, объятия становились крепче, и выдохи — громче.       Теплее, затем — жарче.       И скоро я уже не мог лежать на его плече. Выпрямился, чтобы видеть как мешаются блеск и туман в его взгляде.       Хорошо. И хотелось, в самом деле, хотелось, увидеть то удовольствие, о котором он всегда говорил, неприкрытым и ярким.       Но он, будто нарочно… Он сжимал меня только крепче, так, что могло бы стать больно, но зачем-то становилось лишь горячее.       И когда я не выдержал, слышал, что он все же остался тише, так, что трудно было вычленить звук…       Я дрожал. Он все ещё обнимал, снова мягко. Сложно помнить в такие моменты, о чем был разговор.       Лишь когда задышал снова ровно, мистер Стамп сказал, слишком весело: — Так что ни о чем не беспокойся. И просто носи его…

      Просто носи. Просто носи. Просто неси…       Течение все ещё двигалось куда-то, а я будто замедлялся и замедлялся.       Я помнил то ожерелье очень хорошо. Я помнил огорчение мистера Стампа — ведь, конечно, Сергей Павлович не дал мне носить…       В то время, было понятно. В то время имело смысл. Янтарь. Я запомнил и я поверил.       Тогда отчего же камни в кольце?..       Я вдруг совсем остановился, и понял, что совершенно запутался. Физически запутался, в зелени — водорослях или водных лилиях. Понял ещё, что солнце не светит больше мне в глаза. Что-то тёмное загородило его.       И урчащий весёлый голос ворвался в журчание реки: — Боюсь, вы достигли конца своего плавания, леди Офелия.