На пути в Вальхаллу

— Ты не доверяешь мне, — констатирует Хель, чуть прищурившись. Её голубые глаза смеются, но остаются холодными, как замерзшие реки Нифльхейма. Заглянешь — мурашки побегут по спине. Но Бьерн не боится. — У меня нет причин доверять тебе, — отвечает он. Прямолинейный и простой, как камень, он не прячет своего раздражения, но ей это даже нравится. Она расчесывает свои длинные черные волосы, и пряди струятся сквозь зубья гребня, как шелк. — Я никогда не дам тебе повода убить меня. — Это решать не тебе, — усмехается он, не отводя взгляда. — Я могу найти повод. В его словах — неприкрытый вызов, и Хель думает, что следовало бы научить его, как надо разговаривать с королевами, но вместо того, чтобы ответить на вызов, на миг опускает глаза. Ей скорее смешно, чем досадно. Играть с ним — все равно, что с ребенком. Он не доверяет ей инстинктивно, но не сможет интерпретировать верно ни одной её реакции, если она того не захочет. Она делает вид, что начинает выходить из себя, повышая голос, и вот ему уже кажется, что он обыграл её. Хель позволяет ему думать так. Время все расставит по своим местам, а пока ей некуда спешить. Она провожает его холодным смеющимся взглядом, неторопливо расчесывая волосы. * Бьерн заходит в реку. Вокруг непроглядная чернота, и вода холодная, как снег, и такая же черная, как ночь. Одежда промокает мгновенно, прилипая к телу, и болезненный холод просачивается сквозь кожу, вызывая дрожь. Он глубоко вдыхает и ныряет — то ли в воду, то ли в бездну, чтобы вынырнуть через несколько метров. Бьерн плывет сквозь темноту, рассекая ледяную воду мощными гребками, но берег не приближается, а одежда становится тяжелее с каждым десятком метров, и холод добирается до костей. В какой-то момент начинает казаться, что он плывет уже целую ночь, но берега все еще не видно сквозь темноту, будто он не сдвинулся с места. Становится тяжело дышать и двигаться, словно вода медленно превращается в лед, сковывая его ледяными доспехами. Бьерн делает последний рывок, прежде чем тело окончательно перестает слушаться, и жадно вдыхает холодный сырой воздух. Вода погребает его под собой, заливаясь в нос и уши, медленно утягивая на дно. Бьерн закрывает глаза, растворяясь в черноте. И просыпается. Склонившаяся над ним Торви смотрит обеспокоенно. — Ты холодный, точно мертвец, — шепчет она, и её теплая ладонь на его груди кажется обжигающе горячей. Бьерн не отвечает ей, глотая воздух. * — Плохо выглядишь, — говорит Хель, прислонившись к дереву плечом и скрестив руки на груди. Её губы растянуты в улыбке — привычно острой и хитрой, будто у Локи украденной. Бьерн морщится. За те дни, что они подбирались к Парижу через горы, она порядком успела ему надоесть. Его нервировал её холодный, до печенок пробирающий взгляд и насмешливая улыбка победительницы. Раздражало, что она смотрит на него, как на завоеванный уже приз, и вечно крутится поблизости, как готовящаяся к броску змея, присмотревшая себе мышь. Бьерн не собирался быть мышью. Но её это, похоже, не особо волновало. — Ты нездоров? — снова спрашивает Хель, ни капли не смущенная отсутствием его внимания. — Плохо спишь? — Не твое дело, — вяло огрызается он. Она подходит ближе, и Бьерн чувствует её усмешку всем своим существом, хоть и не смотрит на неё. Спал он действительно плохо. Стоило закрыть глаза — он видел реку, черную, как бездна, холодную, как льды Йотунхейма. И тьма вокруг была непроглядная и сырая. А путь был только один — сквозь воду, к другому берегу. Но берега не было. Этот сон периодически снился ему в детстве и был самым жутким кошмаром. Казалось, что сон куда реальнее того, что происходит наяву, и от этого становилось холодно и страшно, будто он по горло в воде, но не умеет плавать, и волна вот-вот захлестнет. И вот, спустя столько лет, этот кошмар вновь начал преследовать его, но теперь каждую ночь. — Та девушка, что ходит за тобой, — говорит Хель присаживаясь на землю рядом с ним, — светленькая такая. Кто она? — Не твое дело, — повторяет Бьерн и сжимает переносицу. Виски пульсируют ноющей болью, и глаза вот-вот норовят закрыться, но он стискивает зубы, продолжая цепляться взглядом за тех, кто отправился с ними на Париж, будто нет ничего интереснее хохочущих и распивающих эль викингов на привале. Лучше уж на них, чем на черную реку. И уж точно лучше, чем на Хель. — Зачем ты ходишь за мной? — спрашивает он. — Зачем так смотришь на меня? Что ты вообще делаешь здесь? — А ты? — отзывается она вкрадчиво. — Что ты делаешь здесь, дорогой? Бьерн поворачивает голову, и его глаза сталкиваются с её холодными голубыми. «Они больше не смеются, — отмечает он краем сознания. — Её глаза…» Мир кренится, затухая, будто кто-то вдруг проглотил солнце, и Бьерн стукается затылком о землю, больше не в силах сопротивляться усталости. — Правильно, дорогой, — слышит он голос Хель, прежде чем провалиться в сон. — Спи. Немного осталось. Скоро мы отправимся домой. Её ледяная ладонь ложится на его горячий лоб, но он уже почти не чувствует этого — он стоит на берегу реки, черной, как бездна, и холодной, как льды Йотунхейма, понимая, что путь только один — к другому берегу. Но берега нет. А за спиной стоит кто-то и улыбается насмешливой острой улыбкой, точно у Локи украденной. * Когда Торви направляет на него арбалет, Бьерн не удивляется. Хмурится только — не по-мужски убирать врагов руками женщины, еще и таким грязным способом. Не надо быть мудрецом, чтобы понимать, чем Эрлендур пригрозил Торви в случае её отказа. Торви бледная, её губы дрожат, а глаза извиняются. Бьерн не чувствует ни обиды, ни злости, ни страха. Молча смотрит на неё и ждет, когда она выстрелит. Отчего-то кажется, что так уже когда-то было — он спокойно стоял и ждал выстрела, пока десятки глаз наблюдали за ним с любопытством. Только тогда стрелял кто-то другой, кажется, брат, а может и нет. Кажется, этот кто-то стрелял вслепую. Кажется, это была шутка или какая-то игра, потому что вокруг царило безмятежное веселье, как на пиру или празднике. Не должно было произойти ничего плохого, вспоминает он. Не должно было…но, кажется, все-таки произошло. Торви сжимает арбалет в трясущихся руках, и Бьерн как тогда чувствует нарастающее волнение, но какое-то странное, будто заторможенное, словно интуитивное предчувствие опасности пытается пробиться сквозь абсолютную уверенность в собственной неуязвимости, подкрепленную знанием: никто не может навредить Ба…никто не может… Бьерн хмурится, силясь вспомнить что-то очень важное, но зыбкое, как дым — не ухватить, как не старайся. Вместо этого Бьерн вспоминает боль. Острую резкую боль в области груди — стрела попала точно в сердце. Или это был дротик? Дротик из омелы? Торви отпускает тетиву, и арбалетный болт жалит Бьерна в сердце. Все вокруг замирают пораженно, глядя, как он, пошатнувшись, падает в траву. Бьерн смотрит в небо — ослепительно-голубое и холодное, как глаза склонившейся над ним Хель — и хватает ртом воздух, точно выныривает из кошмара. Или ныряет обратно в него. — Ты очень долго бегал от меня, дорогой, — говорит Хель негромко, поглаживая его по щеке, пока люди вокруг, отмерев, начинают суетиться и перекрикивать друг друга, пока Торви плачет, а Эрлендур хохочет истерически. — Очень долго — больше двадцати лет. Но пришло время возвращаться домой. Бьерн кашляет кровью, глядя в глаза Хель, и наконец вспоминает свое имя. А затем проваливается в темноту, как в реку. * Бальдр стоит на берегу Гьёлль, непроходимой черной реки, кольцом окружившей холодный туманный Хельхейм. Золотой мост искрится вдалеке, заменяя своим блеском солнце. Гарм надрывно лает, распугивая плетущихся по нему мертвецов. — Будешь пробовать снова? — спрашивает Хель, полулежа на сером, как пепел, песке, и Бальдр чувствует её усмешку всем своим существом, хоть и не смотрит на неё. — Тебе еще не надоело купаться в холодной воде, дорогой? Бальдр не отвечает, молча заходя в реку, черную, как бездна, и холодную, как льды Йотунхейма, потому что путь только один — к другому берегу. Но берега нет. А за спиной смеется Хель, и смех её насмешливый и острый, совсем как у отца.