На пути в Вальхаллу

— Тогда завтра мы с Хвитсерком возвращаемся в Каттегат, — говорит Уббе. Он пошатывается слегка, разводит руки, чтобы не упасть. В этот саксонской церкви качка похлеще, чем на идущем сквозь бурю драккаре, и куда сильнее тошнит. Может, дело не в церкви. Ивар сидит на алтаре, возвышаясь, и сквозь прорезанные за его спиной крестообразные окна как кровь из раны льется белый свет. Уббе больно смотреть на него, больно смотреть на Ивара, и он почти жалеет, что заплыл и покрылся кровавой коркой только правый глаз — он бы предпочел сейчас ничего не видеть и левым. В церкви холодно и нечем дышать — каменные серые стены сжимают его как вырубленная в промерзшей земле могила. Снег падает, как пепел. Уббе кажется, что тот не тает на волосах — так сильно он замерз. Но у церкви есть крыша, а значит снега нет. Зато есть огонь — он лижет правую сторону его лица, дрожит на кончиках фитилей, горит в глазах Ивара насмешкой и гневом, прячась за обманчивым спокойствием. Огонь трещит между ними, и Уббе кажется, что он слышит, как что-то раскалывается — что-то важное. — Если ты так решил, — пожимает плечами Ивар, и Уббе чувствует, что в его словах есть что-то неправильное, но не может понять, что именно. Он разворачивается медленно и медленно уходит, не потому, что хочет остаться, но потому, что пол качается, а надвинувшиеся стены норовят вот-вот проломить грудную клетку и позвоночник, раскрошить его в серую пыль. Взгляд Ивара жжет затылок, и Уббе кажется, что он горит — холодным синим огнем, который расползается под кожей, кипятит кровь и пожирает внутренности, пытаясь проглотить его изнутри. Ночью появляются люди Ивара, хватают его и куда-то тащат. Уббе пытается сопротивляться, но на их стороне эффект неожиданности и значительное численное превосходство. Хвитсерка они не трогают, и это, наверное, повод задуматься, но Уббе только радуется — он бы не хотел подвергать брата опасности снова. Его затаскивают в темницу и сковывают цепями — это могло бы сойти за нелепую шутку, если бы было смешно. Но Уббе не смешно. Ивар сверлит его взглядом из темного угла, и от его внимания кажется, что искалеченное лицо еще сильнее горит. — Ты снова принял неверное решение, — говорит он, и его губы кривятся в змеиной усмешке. — Как твой брат, я не могу принять его. Он перекраивает слова самого Уббе, насмехаясь, и почему-то это заставляет того почувствовать себя более униженным, чем когда ему приходилось убегать из вражеского лагеря под гогот саксонских воинов. — Что это значит? — спрашивает Уббе, потому что не хочет верить, что понял все правильно. — Это значит, что я не отпускаю тебя, дорогой брат. Глаза Ивара горят чистым синим огнем, уже не скрытым дымной завесой обманчивого спокойствия. Они вдвоем тут, и ему не перед кем держать лицо. А свое Уббе уже почти потерял. — Ты посиди тут, подумай над своим поведением. Это полезно иногда — думать, — плюется Ивар ядом напоследок. А затем уползает, и дверь закрывается за ним с лязгом, оставляя Уббе в темноте и одиночестве. Утром приходит Хвитсерк. Он смотрит виновато — насколько Уббе может разглядеть сквозь полумрак и кровавую пелену. Но настроение брата он скорее чувствует, чем считывает по лицу — Хвитсерк всегда ему был ближе остальных членов семьи вместе взятых, и Уббе умел чувствовать его, как себя. Они ведь всегда были вдвоем — вдвоем против всего мира. Так был ли Уббе виноват в своем желании держать его рядом, не расставаться с ним никогда? Уббе винит себя лишь в том, что взял его с собой в саксонский лагерь. Хвитсерк садится рядом с Уббе, но не говорит ни слова. Что можно сказать, когда один твой брат сажает другого на цепь, чтобы не позволить ему уйти? — Это какое-то безумие, — говорит Уббе хрипло, и Хвитсерк согласно хмыкает. Холод стены въедается до костей, все тело затекло и железные ошейник натирает кожу, давит, из-за чего Уббе кажется, что он задыхается. Он смотрит на Хвитсерка и чувствует себя расколотым на части, раскрошенным в прах. — Ты ведь не поехал бы со мной? — спрашивает он, и младший брат хмурится, разглядывая свои руки, не решаясь поднять глаз. Уббе горько усмехается и отворачивается от него, понимая — да, он не поехал бы с ним, передумал бы, спрыгнул бы с драккара в последний момент. От этого в груди жжет сильнее, чем от ударов кинжальной рукоятью, почти так же сильно, как от насмешливых взглядов Ивара. Уббе дергает руками, разгоняя вязкую тишину звоном цепей. — Я поговорю с ним, — подает голос Хвитсерк. — Попрошу его…одуматься. Мы ведь семья, верно? С семьей не поступают так. Уббе чувствует его извиняющийся взгляд на своей щеке, но не поворачивается и не отвечает. Он знает, что Ивар никогда не поступает импульсивно, и ему нет смысла отказываться от принятого решения. Но даже если бы он мог передумать, Уббе не стал бы его просить. И не хотел, чтобы это делал Хвитсерк. Разве они еще недостаточно унижались? — Не проси, — бросает он Хвитсерку. — И не приходи ко мне больше. Младший брат смотрит растерянно, и Уббе сжимает зубы, заставляя себя не отвечать на его взгляд, не объяснять своего решения. У Хвитсерка будут проблемы, если Ивар засомневается в нем, и Уббе считает своим долгом его от этого уберечь. И это иронично, но практика показывает, что глупый неверный брат чувствует и понимает его куда хуже, чем думалось Уббе. Поэтому он верит, что Уббе злится и не хочет его видеть, и смиренно уходит через какое-то время, придавленный чувством вины. Вина — вечный спутник потерянного Хвитсерка, и Уббе горько давить на это, горько отсылать брата. Но лучше мучиться чувством вины и быть на свободе, чем сидеть в темнице, будучи закованным в цепи, в почти что собачьем ошейнике. Уббе уверен, что это так. Должно быть потому, что у него самого выбора нет. Ивар приходит вечером. Он опирается на костыль, глядя на разбитого старшего брата сверху вниз, и явно получает удовольствие от этого. Раньше у него не было возможности смотреть на него так, чувствовать себя сильнее. Но теперь он может стоять, за ним — армия, и все, кто находятся в отвоеванном ими Йорке — в его власти. Эта власть опьяняет. — Как ты себя чувствуешь, братец? — елейно улыбается Ивар. — Подумал над своим поведением? Может быть, хочешь сказать что-то? Уббе сплевывает, выражая свое отношение к его насмешкам. Ивар усмехается, но его глаза загораются синим огнем. — Что ж, тогда посиди тут еще немного, — говорит он, обжигая Уббе холодным разъедающим взглядом. И уходит, вновь оставляя брата один на один с мертвой тишиной и холодными серыми стенами. Уббе жалеет, что у него нет возможности разбить о них что-то — скованные руки не позволяют дотянуться даже до поставленной поодаль миски с водой. Вскоре дни для Уббе смешиваются в один — бесконечный, серый и сырой, под стать окружающим стенам. Сначала он пытается считать их по визитам Ивара, который приходит каждый вечер. Что приходит он по вечерам, Уббе определяет по льющейся из-за двери темноте, разбавленной оранжевым факельным светом. Потом Ивар перестаёт придерживаться системы, и Уббе теряет уверенность, что приходит он только раз в день. Может быть, он посещает его утром и вечером, или ночью и днём, может быть он вообще не приходит и то, что видит Уббе — не более, чем голодная галлюцинация. Следить за ним Ивар приставил того седого охранника с разбойничьей рожей, с которым Уббе повздорил незадолго до своей провальной попытки заключить мир с саксами, и этот седой предпочитает периодически забывать, что людям надо есть чтобы жить, и желательно пить. Так что у Уббе есть все основания сомневаться в реальности Ивара. Порой ему кажется, что брат, напротив, его не покидает вообще. У Уббе кружится голова, болезненно сводит желудок и пересохло во рту. А Ивар сидит рядом, и его свистящий шёпот капает на воспаленное сознание как яд из пасти Йормунганда на голову Локи. — Почему ты не можешь замолчать? — хрипит Уббе. Но Ивар не отвечает. Вечность спустя он заходит в темницу, будто все это время не сидел рядом, и свет за его спиной ослепительно белый, как тот, что лился из крестообразных окон, когда Ивар сидел на алтаре и смотрел на него сверху вниз насмешливо, торжествующе. Уббе щурится, пытаясь поднять руки, чтобы закрыться ими от режущего света, от цепкого синего взгляда. Но кандалы тяжёлые, точно руки придавлены скалами, и у него не получается спрятаться ни от болезненно-яркого света, ни от препарирующего внимания. Ивар встаёт рядом, смотрит сверху вниз, улыбается обманчиво ласково. — Ты подумал, брат? — спрашивает он. — Пора бы уже принимать решение. Уббе понимает младшего с трудом. Все его внимание сосредоточено на стакане, который Ивар держит в руке. Ему трудно дышать, и в горле пустыня. Уббе кажется, что он чувствует запах воды, почти ощущает влагу на языке. Ивар улыбается. — Хочешь? — спрашивает он и протягивает Уббе стакан. Тот превозмогает невыносимую тяжесть цепей и тянет руки, но Ивар не спешит отдавать ему воду. — Нетерпеливый какой, — усмехается он. — Сначала я хочу услышать ответ. Слова даются с трудом, застряв в пересохшем горле острыми камнями, но вода — вот она, совсем близко, и Уббе заставляет себя преодолеть боль. — Все, что хочешь, — хрипит он. Ивар подносит стакан к его губам, и Уббе обхватывает его трясущимися руками. — Вот и славно, — говорит Ивар, поглаживая его по голове. — Так бы сразу. Впрочем, я не виню тебя за медлительность, ведь теперь ты понял свою ошибку и будешь хорошо себя вести, верно, братец? У Уббе перед глазами все плывет, и он плохо понимает, чего Ивар от него хочет, но кивает, потому что выучил, что так правильно. Он ведь хочет ещё воды. И выйти на свет, ослепительно белый, льющийся из-за приоткрытой двери, как кровь из раны. Ивар смотрит на него сверху вниз, как на глупого, но любимого пса. И улыбается.