На пути в Вальхаллу

Альфред смотрел на Уллу во все глаза и забывал дышать. Минуту назад он, наплевав на традицию, выгнал всех из комнаты, стоило ей только чуть нахмурить брови. Ему и самому не очень хотелось заниматься с женой любовью при всех, но он с детства умел забывать о своих желаниях, как будущий король вынужденный всегда руководствоваться холодным расчетом и необходимостью. Но брак с Уллой уже был отступлением от глупых традиций и представлений о должном, поэтому Альфред не видел смысла заставлять её следовать странному обычаю своей родины. И теперь они стояли в его покоях вдвоем — полураздетые, связанные клятвой, но все еще чужие — и смотрели друг другу в глаза. Пока Альфред собирался с духом, Улла сняла свою тонкую белоснежную тунику и бросила её на кресло, оставшись полностью обнаженной. Он засмотрелся на сильное стройное тело воительницы, забыв, что собирался сказать. В Улле не было той манерности и изящества высокородных дворянок, которых предлагали ему в жены. Она не была хрупкой и утонченно-красивой, не улыбалась ему и не пыталась понравиться. Но Альфред был очарован ей, сражен её дикой, грубоватой красотой и грустными голубыми глазами, взиравшими на него с извечным подозрением. Все то время, что Улла жила в его замке, она была напряжена, как струна, в любую минуту ожидая подвоха. Её народ не раз убеждался в том, что договоры с его народом зачастую чреваты большими проблемами. И Альфреду было стыдно перед ней за это, хоть он и не был причастен к интригам своего деда. Было стыдно, несмотря на то, что он понимал, что благополучие своего королевства всегда надо ставить выше своих слабостей и обещаний, выше моральных принципов и представлений о чести. Ведь в политике не может быть чести. Чего нельзя сказать о браке. Улла подошла к нему вплотную, не отводя глаз. Она не была смущена и робка, как положено девственнице, не выглядела и искушенной в любовных делах. Собственная нагота воспринималась ей естественно и не причиняла никаких неудобств. Альфред этим похвастаться не мог, поэтому с трудом уговорил себя не хватать Уллу за руки, когда она взялась за подол его ночной рубашки, собираясь раздеть застенчивого юного короля. В его покоях было довольно холодно, но близость Уллы разжигала под кожей Альфреда пожар таких масштабов, какой он и предположить себе не мог. Она подтолкнула его к кровати, и Альфред усилием воли подавил накатившее волнение, пойманной птичкой затрепыхавшееся в груди. В конце концов, он был королем, и не мог позволить себе быть каким-то напуганным мальчишкой-девственником перед своей спокойной уверенной женой. Улла оседлала его резко, не растягивая момент, и Альфред сжал её бедра ладонями, охнув. С такого ракурса она казалась ему еще прекраснее. Её распущенные каштановые волосы рассыпались по плечам, а грудь с напряженными темными сосками подрагивала, когда Улла приподнималась и опускалась на нем, объезжая. Альфред шумно дышал, теряясь в ощущениях, любуясь ей. Тело Уллы было покрыто некрасивыми грубыми шрамами, но его восхищал каждый, и Альфред касался их осторожно, нежно, и отчего-то эта бесхитростная ласка заставляла Уллу кусать губы и вздрагивать, сжимаясь. Когда она положила его ладонь себе на грудь, разрешая, он заметил, что в её глазах больше нет того подозрения, что преследовало его на протяжении месяцев, прозрачной змеей скользя за юным королем по коридорам замка. Улла смотрела на него как-то иначе — без глухой тоски в глазах, без привычной жалости. И улыбалась краем рта.