Зависимость.

***

      В квартире Ларссона никогда не было лишних вещей: служба приучила его не привязываться к месту, не окучивать его воспоминаниями, поэтому это переросло из данности в привычку. Пустая жилплощадь, лишь нужные для проживания предметы мебели, посуды и личной гигиены — ничего лишнего. Правда на полученную выручку с продажи изобретённого им оружия Торд все же исполнил свою давнишнюю мечту и приобрёл кофемашину. Чего греха таить, кофе был, есть и будет его главная слабость. После чутких рук Тома, пожалуй. Выбирать между двумя зависимостями не представляется нужным: одна рано или поздно загасит другую. На кухне тихо, утренняя идиллия с её хрупкой атмосферой все ещё витает вместе с лучами солнца в помещении, пропитывая летним теплом каждый уголок. Торд устало зевает и щурится на яркий свет — солнце лижет его скулу, лениво спускаясь ниже к ключицам, скрывающимся под домашней футболкой. Не глядя выхватывает из коробки капсулу с кофе, кажется, это был макиато; юноша вставляет емкость в кофемашину и нажимает кнопки на пульте управления. Он ставит две кружки на столешницу, тихо звякая ими друг о друга и снова поддаётся накатившему приступу зевания. Приглушённые шаги на фоне сливаются с шумом готовящегося кофе, поэтому теплота чужих рук на собственной пояснице оказывается неожиданностью. Ларсон коротко вздрагивает, когда его уха достигает тихий, граничащий с шепотом, вопрос: — Можно и мне попробовать? Немыслимо, как за такой, казалось бы, короткий промежуток времени Риджуэлл успел стать таким тактильным, однако это не было чем-то отталкивающим. Скорее наоборот, заманчиво приглашающим. Торд ухмыляется своим мыслям и делает легкий тычок локтем куда-то в область солнечного сплетения. — Я подумаю, — кофемашина звучно щёлкает. — если только для тебя что-то останется. И добавлять туда водку даже не подумаю. За плечом слышится самую малость расстроенное порыкивание, и парень готов дать последнюю руку на отсечение, что Риджуэлл показательно закатил глаза. Тепло чужого тела отстраняется, и Торд недовольно кривится, когда слышит легкий смешок. Ларссон нажимает на кнопку, и темная кипящая жидкость медленно наполняет собой пространство потертой кружки с медвежонком. Замечает, что стало подозрительно тихо и поворачивает лицо к Тому. А он так и стоит, опираясь поясницей на столешницу, расслабленный донельзя, только голову слегка склоняет и смотрит из под русых прядей, выбившихся из общей картины. И ведь не испортили образ, а наоборот дополнили — картина, блять, маслом и нахальная рожа в самом её центре. Из растянувшегося ворота футболки ключица торчит, совсем так невинно, а Торда уже повело. Сквозь светлую ткань соски проступают. Темные и твёрдые — Торд запомнил. Содрогается от накативших воспоминаний вечера и шипит, чувствуя неладное. Кипяток темными струйками по пальцам растекается и капает на светлый пол, разбиваясь совсем беззвучно. Парень отдёргивает обожженную руку и сотрясает ей в воздухе. Том за спиной отмирает, но Ларссон как-то напрочь забыл о его присутствии в реальности. Кожа покрывается алыми пятнами, заполняя все пространство шеи, и как бы он не пытался отмахнуться от назойливых мыслей, не получалось. Внезапно, Риджуэлл вновь появляется в поле зрения и прикладывает мокрое полотенце к ожогам. Молча вытирает разлитый кофе и заканчивает доливать вторую кружку. А Ларссон завис, даже горло сводит и дышать получается через раз. Ну вот скажите на милость, какого хуя он такой хороший. — Алкоголик у нас я, а совладать с руками не можешь ты. — совсем уж весело усмехается Том, отхлебывая из чашки. И также заметно морщится после пары глотков. — Ты сколько сахара туда вбухал? Рот кривится в улыбке и Торд выхватывает чашку из рук парня: — Могу допить, если не нравится. Ларссон настойчиво не сводит взгляда с глаз напротив и проводит языком по кромке чашки: там, где ее недавно касался Риджуэлл. Наблюдает, как розовеют уши и дергается кадык под тонкой кожей. Впрочем, рядом с ним алеет засос и Торду вроде как уже нечего терять. Но Том намеков не понимает и продолжает смотреть, тупо уставившись в кружку. Берет соседнюю и отхлебывает неглядя. — Без водки не то. — заключает парень, с хлопком приземляя бедную посуду на стол. Как-то всё просто, по домашнему, что даже хмуриться не получается — только брови свести к переносице и насупиться театрально. — Разобьешь мне посуду, будешь новую покупать, гурман хуев. Том улыбается и сокращает расстояние, ещё чуть-чуть и коленками стукнутся: — Весь город для тебя перерою в поисках такой же уродливой кружки. Риджуэлл кладёт мозолистые ладони на бока, легко скользя вниз, и тут же хватается за край пижамных штанов — тянет тонкую ткань на себя, пока та жалобно скрипит, грозясь порваться в неудачный момент. Торд успевает возмущённо вдохнуть, как оказывается в ловушке из рук и туловища напротив. Том сгребает Ларссона в руках как одеяло, нещадно комкает и вжимает до хруста где-то в локтях. Он беспорядочно шарится по спине, считая позвонки начиная от поясницы, доходя до самых лопаток. В какой-то момент рука перемещается под футболку и елозит по горячему телу. Только лишь мозоли неприятно царапают нежную кожу — пожалуй, это единственное что держит Ларссона в сознании, маяча где-то на периферии разума. Том выдыхает в шею, сползает куда-то в область дельтовидной мышцы и оставляет невесомый поцелуй. По позвоночнику и затылку сразу же дает таким жаром, что мозги на секунду-другую полностью отключаются, и все, что получается, — жадно рот приоткрыть. Звук во всем мире отключается, глохнет, чтобы не мешать, не отвлекать от чужого судорожного выдоха сквозь сжатые зубы. Торд поднимает взгляд на Тома и нажимает пальцами на светлую макушку, приказывая к себе приблизиться. Риджуэлл и не противится, наоборот — ударяется о чужой рот так, что зубы звучно стукаются и появляется металлический привкус на губах. Поспешил и губу разбил, не себе так Ларссону точно, но отцепиться друг от друга и проверить сейчас не представляется возможным. Том хватается за тощую задницу и рывком тянет наверх: в ответ его обхватывают ноги и вжимаются в пах. Они приземляются на столешницу и, кажется, опрокидывают солонку. Образовавшийся шум остаётся без внимания, мужчины слишком заняты тем, чтобы перетянуть одеяло главенства на себя. У мира пауза. У мира перезагрузка. У Риджуэлла — чужой вес на бедрах и горячие ладони на затылке. А у Торда стоит. Том точно знает: чувствует, когда он, окончательно обнаглев, полностью перебирается на руки, усаживаясь сверху, и плавными тягучими движениями о низ живота трется. Где-то далеко, в тысяче световых лет от их дома, по мосту несутся с шумом машины, заходится истошным лаем дворовая псина и водитель городского автобуса несколько раз бьет по клаксону, требуя пропустить. Где-то там все привычно, размеренно, обыденно. Жизнь: такая же, как вчера и сегодня. Там мир не глохнет, давясь пламенем, от высокой температуры не вылетают стекла из окон, и привычные вещи не плавятся, скользя лавовыми потоками вниз. Это все здесь, в тусклом свете из окна, в тишине и с привкусом переслащенного макиато на губах. Том растерянно упёрся руками в холодную поверхность столешницы, чтобы не поехать с таким весом: всё-таки они уже не дети, Ларссон бывший вояка и имеет какие никакие мускулы. В прочем, его поджарость только распаляет и без того больное воображение Риджуэлла, оставляя на задворках мысль о том, что под сероглазым наверно тоже ничего. Они упускают момент, когда слишком прыткие руки Тома переворачивают кружки с остывшим кофе прямо на парней. Их не раскидывает друг от друга, они просто смотрят на образовавшуюся лужицу и то, как кофейные реки пропитывают их одежду. Первый смехом взрывается Торд, он откидывает голову, оставляя шею открытой, а Тома с недоуменной улыбкой на губах. — Ты свинья, Риджуэлл. — А ты язва. — Зато своя. Они мокрые и тёплые, пропитанные кофе и чрезмерно довольные. Том атакует лицо и шею Торда, заполняет всё, попавшееся под губы пространство, поцелуями. Он целовал почти взахлеб, оглаживая нежную кожу груди и шеи, скребя ногтями по рёбрам, заставляя чужое дыхание взлетать по частоте выше. От трепета губ у мочки уха, Ларссон вжимает голову в плечи и хмыкает от щекотки. — Ну всё, всё, ты уже разошёлся. — парень протискивается из стального захвата к раковине. — Отпусти, надо убрать этот срач. Том послушно размыкает объятия и следит за тем, как Торд снимает испачканную футболку и вытирает ей светлый кафель. Он переворачивает кружки и сгребает высыпавшуюся соль в ладонь — она сильно размокла и, кажется, ее стоит выкинуть. Наведение порядка проходит в полной тишине, и когда все поверхности вроде как не мокрые, Ларссон смазано чмокает мужчину в висок и гладит его по предплечью. Нужные слова щемят сердце, сжимают воздух в легких до боли, а он просто смотрит глазами исполненными нежности и надеется, что этот чудила его поймёт. И он понимает. Неловкая ситуация, когда приходится это объяснять, а еще хуже когда человек все это понимал, просто он познал мир и его смысл слов более глубокий и доступен, только если залезть ему в голову. Но Том не выпытывает горячных признаний, наслаждается поступками и чувствует всё на таком уровне, что Ларссон до сих пор удивляется, как этот человек может путать сахар и соль. Однажды Торд скажет, но пока мужчина терпеливо ждёт, и он ему безмерно благодарен. — Люблю тебя. — слышится из кухни, когда Торд уходит в ванную, чтобы застирать их вещи. Тепло улыбается и чувствует, что безмерно и безнадежно по уши в любви с этим идиотом. Судя по голосу, уголки родных губ растягиваются в острой усмешке, практически не считываемой ни для кого, кроме Ларссона. Выбирать из зависимостей не приходится: Том, облитый кофе — стопроцентное попадание.