Твоего балкона свет

1. У Сакуры только-только начала расти грудь, когда она встретила мальчика по имени Ясуо. Тощий и высокий, по-юношески нескладный, он лежал белее больничных простыней на операционном столе, когда ему зашивали брюшную рану, и его рыжие волосы, спутанные и грязные раскинулись вокруг него медным ореолом. Сакура ассистировала. Она дезинфицировала инструменты, следила за капельницей и в конце даже зашила рану под строгим присмотром госпожи Цунаде. Когда Ясуо очнулся, Сакура была медсестрой, под чьим крылом он был. И его серые глаза, по-детски большие, окаймлённые рыжими ресницами, смотрели на неё с добротой. Он не шумел, не пытался сбежать, не воротил нос от больничной еды, не боялся капельниц и спрашивал, поела ли Сакура сегодня, как прошёл её день, участвовала ли она в операциях — и Сакура поддерживала разговор и ненароком задерживалась у его койки, а потом стала приносить с собой ланч. Ясуо выписали, но они встретились ещё раз — вне госпиталя — и ещё, и в его волосах так красиво сияло летнее солнце, и он так смотрел на Сакуру, так искреннее улыбался с ямочками на щеках, что, собственно, она первая взяла его за руку. И первая поцеловала, когда они сидели в парке на скамейке под медленно плодоносящей яблоней. Саске, куда подевались мысли о Саске? Они не ушли, нет, но как-то изменились, потеряли свою прежнюю мечтательную сладость — так обычно дети в какой-то момент отказываются от лакомых леденцов, ради которых получали хорошие отметки в школе. Пятнадцатилетний чуунин Ясуо смотрел на Сакуру так, как она всегда мечтала, чтобы на неё смотрел тот единственный, и взгляд серых глаз отражался в её собственных глазах, и — и они собирались съехаться. Ещё не было ласк, но уже было томление, и Сакура представляла его ночью, лёжа в своей кровати, и когда она думала о Ясуо, на её губах расцветала нежная улыбка. Сакура познакомила его с Ино. Та покачала головой с собственной медленно растущей улыбкой, и в глазах подруги-шутливой-соперницы было одобрение; собственно, самое главное одобрение, которое было нужно, без слов, но с глубоким пониманием, с радостью за чужое счастье. Сакура познакомила Ясуо с Шикамару и Чоджи, представила Цунаде и Шизуне, его видели Неджи, Ли и Тентен, а также Киба, Хината и Шино — и к нему отнеслись добродушно, миролюбиво, по-дружески. Даже Ли был за неё рад. Они были вместе три с половиной месяца, когда Ясуо отправился на задание ранга Б куда-то в Страну Чая и задержался на неделю. Неделя превратилась в две. На середине третьей, когда Сакура уже почти по потолку ходила от переживаний, притащился его сокомандник, хромая на две ноги, в одежде, пропитанной кровью и осоловелым взглядом. Ясуо остался лежать в безымянном овраге, белее больничных простыней, со спутанно-грязной медной гривой, с серым пустым взглядом под тяжелым свинцовым небом, и в его груди вместо сердца, что учащало свой ритм когда Сакура брала его за руку, зияла дыра от Чидори, и вместо слёз по холодным щекам струились капли моросящего дождя. Сокомандник сказал, что Саске убил троих в одиночку, а четвертого отпустил по совету Орочимару, чтобы пустить слухи о своей беспринципности и жестокости, и Сакура сначала подумала, стоя в шаге от стола Цунаде, когда отчитывался выживший, почему Саске не пощадил того, кого она действительно ждала. Почему-почему-почему, и за что, ведь он не мог знать, кто такой Ясуо. Стоя в шаге от Цунаде, Сакура беспорядочно думала, что это шутка, что выживший наверняка ошибся, что, наверное, Ясуо умирал, но ещё не умер, и она успеет, может успеть, если сорвется, побежит сломя голову к тому самому безымянному оврагу, и тогда серые глаза, окаймленные рыжими ресницами, устало моргнут под её зелеными ладонями, и будут живы. Но Цунаде обняла её, едва захлопнулась дверь. Пятая Хокаге, похоронившая брата и любовь всей своей жизни, мягким голосом сказала ей: «мне очень жаль, моя девочка» — и у Сакуры подкосились колени. Она плохо помнила, что было дальше в тот день, но следующим утром её лицо было опухшим от слёз, зверски ныли мыщцы и сорванный голос едва зарождался в глотке. Но Ино была рядом; хмурая Ино со скрытой агрессией в шаге, со злостью за несчастье подруги и очень нежными объятиями. Был Шикамару с доской для шоги подмышкой и очень внимательным взглядом. «Хочешь отомстить?» — кивок, — «я научу тебя планировать месть. Или, если точнее, возмездие». Был Чоджи с домашними обедами в бенто — Сакура редко ела дома и почти ночевала в госпитале — «питаться надо правильно; особенно, если хочешь стать сильнее». Были Тентен-Неджи-Ли с безумными тренировками: танто, боевая акупунктура и усиленное тайдзюцу. Были Киба-Хината-Шино вместе с Куренай и вопросом: «ты когда-нибудь хотела попробовать себя в гендзюцу?» Были Цунаде и Шизуне, не дающие Сакуре расслабиться в госпитале. И была оставленная кем-то на балконе её съёмной квартиры совсем новая книга с мягкой обложкой — то ли романс, то ли комедия, то ли драма. Смех сквозь слёзы, или слёзы сквозь смех. Книга без подписи с незамысловатым названием. Сакура долго на неё смотрела, уставшая, после смены. Потом заварила чай и подумала, что для хорошего чтения было бы неплохо купить для балкона столик и пару складных стульев. 2. Она вставала на ноги медленно — ей слышался переливистый смех Ясуо у той скамьи в парке под плодоносящей яблоней; забытая им куртка, после того как укрыл ей от дождя, ещё пахла его дезодорантом и, самую малость, шампунем; Сакура задерживала взгляд на палате, где он лежал после брюшной раны и украдкой сглатывала слёзы. Но было и хорошее — никто из друзей её не бросил. До трагедии, на самом деле, они и не были так близки компаниями, чтобы зваться друзьями, но теперь Сакура опиралась на них, переучиваясь жить свою рутину, и их поддержка не давала слабины. Поддержка — это Неджи с ловкими пальцами, спокойно объясняющий как правильно метать сенбоны; это Ли и Тентен, которые помогли ей выбрать и донести до квартиры немного подержанный темно-зеленый диван; это Ино с горшками цветов для балкона; это Шикамару, подаривший складной стол для шоги; это Чоджи с домашними обедами; это Хината, робко предлагающая объятия; это Киба и весёлые спарринги с ним и Акамару; это Шино, рассказывающий про стрекоз, светлячков и бабочек; это Шизуне и Цунаде, верящие в успех Сакуры на поприще больницы и поле боя; это занятия по плетению иллюзий с мудрой и спокойной Куренай; это книга, оставленная Какаши-сенсеем, над которой плакала и смеялась Сакура на новых складных стульях за чашкой чая в редкий выходной день. Она ходила на могилу Ясуо, в которой не было его тела, и оставляла цветы, нежно проводила пальцами по холодному камню и думала о многом; но отдавала себе отчёт в том, что она не одна, и что так много людей стараются заполнить пустоту в её сердце. Сакура всё ещё любила Ясуо — первая любовь никогда не забывается, она остаётся в сердце пеплом, или горечью, или едва тёплыми угольками угасшего костра — но любовь друзей согревала её ночами вместо мыслей о его смехе, и она говорила себе, что этого достаточно. Пережить смерть дорогого близкого человека — всё равно что заново научиться ходить. Каждый новый день был для Сакуры новым шагом, и её друзья осторожно следили за тем, чтобы она не оступилась, или чтобы в случае падения было плечо, на которое можно опереться и начать заново. Иногда она плакала ночью в подушку не от горя, а от благодарности, но сумерки каждый раз сменялись рассветом, и Сакура выходила в новый день с твёрдым намерением не дрогнуть и не покачнуться. 3. В пятнадцать Сакура кулаком разбивала землю на глубокие кратеры, руководила операциями, молниеносно орудовала танто, точечно метала сенбоны и плела тончайшие иллюзии, которые смог бы увидеть лишь самый чуткий сенсор. В пятнадцать она, наравне с Неджи, сдала экзамен на джоунина, и на стол Цунаде опустилась рекомендация пустить её в АНБУ. Пятая Хокаге могла бы смять и выкинуть рекомендацию в окно, но её заполнил по своей воле и собственному желанию сам Хатаке Какаши, причём он использовал для этого нужные формы, а не обороты чеков и туалетную бумагу, что было больше в его стиле. — Ты хочешь? — напрямую спросила её Цунаде, скрестив руки под подбородком. — А я могу? — удивилась Сакура. Пятая Хокаге усмехнулась: — Иначе бы даже вопрос не стоял. Так ты хочешь? Сакура облизнула пересохшие губы. — Если Неджи пойдёт. Она знала чего хочет: чтобы Саске никогда больше не посмел тронуть близких ей людей. Она знала чего хочет: быть способной сломать ему ноги и нос и, если прикажет начальство, приволочь его в Коноху живым или мёртвым, но обязательно побеждённым, надломленным и, возможно, униженным, потому что она всегда была доброй и умела прощать, но не забывать. Она знала чего хочет: стоять наравне со своим бывшим учителем и Наруто, быть настолько компетентной, настолько сильной, чтобы иметь возможность защитить своих и убить самого проворного врага. Цунаде давно это видела по сжатым кулакам и огню в глазах своей ученицы. Ей не нужно было ничего доказывать или дополнительно показывать. Опытные ниндзя умели заглядывать в душу без помощи клана Яманака. — Я ему предложу, — ответила Цунаде, и это звучало как обещание. 4. Изначально Сакуру ждала другая судьба, и она об этом смутно догадывалась, как догадывается человек после перекрёстка на долгой дороге, окутанной туманом в вечерних сумерках. Она могла бы сосредоточиться полностью на медицине, стать в первую очередь врачом и затем уже воительницей, и каждый раз немного сомневаться, перерезая кому-то глотку или закупоривая артерии. Она могла бы возглавить госпиталь Конохи и прослыть самим милосердием. Тем не менее, в Сакуре почти с самого детства сияли амбиции, сияла та сила воли, которая помогла бы в любом случае выцарапать себе имя на пергаменте истории, не обладая при этом кровью могучего клана, и жажда знаний помогла бы ей не дрогнуть рукой. Но случился Ясуо, милый добрый совсем-ещё-мальчик со смешинками во взгляде, в чём-то наивный и мечтательный — тот самый человек, который не заслужил своего конца — и Сакуре пришлось научиться жить заново, пересобрав себя как разбитый пазл. И на первое место в её мечтах и стремлениях встала сила. Не та сила, которая горит на мести и ненависти, иначе бы она уподобилась Саске, но отчаянный огонь с не менее отчаянной мантрой «защити-защити-защити». Цунаде наверняка бы хотела, чтобы Сакура стала спасительницей, чтобы она стала символом, чтобы сохранила свою наивность. Но это уже не являлось возможным. И скорее всего, Хатаке Какаши тоже это понимал. Не исключено, что он это понимал едва ли не лучше всех. Сакура всё равно спасала жизни — на периоде стажировки в АНБУ, пока к ней приглядывались, она только этим и занималась; не каждый хороший врач имеет доступ к таким уникальным пациентам, к лучшим из лучших. Между изматывающими операциями Сакура продолжала тренировки, ходила на могилу к Ясуо и пыталась расширить свой арсенал ниндзюцу. Писем от Наруто не было. Какаши раз в месяц оставлял на её балконе книгу без подписи и собственного запаха, дешёвую в мягкой обложке, и в редкий выходной, ближе к вечеру, Сакура приносила себе чай на складной столик, садилась за такой же складной стул и с благодарностью сбегала от реальности. Если книга ей нравилась, Сакура не просыпалась в предрассветном мраке с дорожками слёз на глазах; но даже если кошмары или воспоминания не давали ей спать, каждый раз тихая синяя тьма сменялась нежным рассветом, а туман рассеивался — и приходилось выходить в жизнь снова, надеясь не подвести и не проиграть. И хотя каждый шаг давался с неописуемой тяжестью, Сакура шла, и шла, и шла, потому что дорогу обрывала только смерть, а на земле ждали ещё дела, близкие, а ещё безумный Учиха Саске, который с такой готовностью убивал «своих». 5. Неджи, как ни странно, отказался от предложения вступить в АНБУ, но, как потом он объяснил Сакуре за чашкой чая после совместной тренировки с Тентен, Ли и их учителем, у него была своя идея о будущем. — Это престижно, — согласился Неджи с идеей о вступлении в элитное подразделение войск. — Однако, — он позволил своему взгляду задержаться на шумной улице. Стояло лето, и в воздухе пахло цветами. Школьники из Академии Ниндзя возвращались домой под руку со своими родителями, восхищённо рассказывая о выученном за партой. Вечерние лучи солнца плясали по ровной глади чая, выхватывая тонкий силуэт поднимающегося пара от пиал. — Когда я учил тебя метать сенбоны, меня посетила мысль, что… — он выдержал паузу, собираясь с мыслями, — что пока я объяснял тебе азы и принципы, пока мы отрабатывали навык до совершенства, я понял, что мне это… нравится. Ученики мотивируют стать сильнее, ответственнее, спокойнее. Я поговорил с госпожой Хокаге. Она согласилась дать мне команду генинов. Они скоро выпустятся. Его взгляд смягчился, когда Неджи посмотрел на Сакуру. Так он позволял себе улыбаться. — Я стану учителем, — сказал гений-подросток, который однажды в приступе ярости чуть не убил свою двоюродную сестру. — Ученики помогут мне стать тем человеком, которым мне хотелось бы быть. А я научу их всему, чему знаю, и тому, что мне ещё предстоит узнать. Как прирождённому гению, ему легко давалась теория, а с хорошей генетикой та же практика становилась чем-то приятным, а не невыносимым. Неджи всегда был грациозен на поле боя, и его стиль Мягкой Ладони напоминал клубящийся пар от пиал, из которых они в данный момент пили. Быстрый, элегантный, сосредоточенный — он, казалось, уже родился ниндзя. Но общение, как и любому тихому гению, давалось ему тяжело, как и доброта, как и понимание других людей. Но, возможно, что-то изменилось в нём за год. Наверное, когда он предложил научить Сакуру метать сенбоны — ту Сакуру, которая пошатывалась от бессонницы и тоски, словно бледное привидение — в нём зазвучало сочувствие. Сочувствие же всегда идёт с добротой, а та идёт со спокойствием. Возможно, когда он добровольно вызвался помочь Сакуре, он, в том числе, очень сильно помог самому себе — и его собственный робкий луч рассвета, прорвавшийся сквозь мрак благодаря Наруто, перерос в рассвет. … Сидя перед Неджи за столиком, греясь под ласковым летним солнцем, Сакура улыбнулась ему и сказала, что верит в него, и что она уверена в нём как в хорошем, ответственном и понимающем учителе. Блеснувшие в ответ глаза Неджи были его самой прекрасной улыбкой. 6. Элитные шиноби из АНБУ обитали в огромном супер-секретном здании, по которому никак нельзя было сказать, кто именно в нём работал и зачем. Невзрачное со стороны, абсолютно обыденное, официально закрытое на «ремонт» фиктивным обедневшим предпринимателем, оно терялось в улицах Конохи, сливалось с ними, как должен был уметь прятаться на виду каждый элитный ниндзя. Но внутри оно кипело жизнью, как и любой закрытый клуб по интересам. И, конечно, люди пересекались, здоровались, запоминали новопришедших и отправившихся «на покой». Именно поэтому Сакура всегда была готова увидеть знакомое лицо, но не настолько готова, чтобы узнать слишком знакомого человека. Такого, как Шикамару, например. Они сели поболтать в свободном помещении — большая гостиная с журнальными столиками, пуфиками и кухней, предназначенной исключительно для кофе и чая. У Шикамару был с собой термос, пахнущий лавандой, и две портативные чашки. — Некоторых чуунинов тоже берут в АНБУ, знаешь ли, — миролюбиво проворчал он, удобно расположившись на пуфике. — Более того, с тактической точки зрения, так удобнее прятать мощь населения шиноби. Шпионы не отслеживают чуунинов. Сакура пригубила чай, которым её угостили, и не без хитринки улыбнулась: — А мне казалось, ты хотел прожить среднестатистическую жизнь, жениться, завести двоих детей и уйти на пенсию. — Планы меняются, — пожал он плечами. — Было бы неплохо, конечно, но кого я обманываю. Не пойди я в АНБУ, рано или поздно угодил бы в главные стратеги, или в ассистенты Хокаге. — Наверное, так было бы легче… — Легче было бы мне лентяйничать, — не без самоиронии согласился Шикамару. — Но лодырь для команды, пусть и гениальный лодырь, тоже обуза. Помолчал. Побарабанил пальцами по колену. — Твоя трагедия нас всех немного разбудила, — сказал он после долгой паузы. — В мирное время кажется, что что-то подобное обойдёт стороной; но мы живём от войны к войне. Статистически, каждые пятнадцать-двадцать лет разгорается масштабный международный конфликт, и люди идут умирать на поле боя не по своим причинам, а по прихоти толстых министров вокруг даймё. Пушечное мясо нарекают героями, и им потом честь и почёт в виде медалей или надгробного камня покрасивее. Я никогда не хотел умереть вот так, — его взгляд потемнел. — Лучше быть невзрачным человеком, чем кормом для стервятников; чем лежать убитым в неизвестной локации; чем медленно гнить, пока близкие ждут вестей с фронта. Но, тем не менее, Ясуо-сан погиб в мирное время. И его гроб также пуст. — И это тебя мотивирует? — неверяще и горько усмехнулась Сакура. — Отчасти, — согласился Шикамару. — Но ты пока не понимаешь, к чему твоя… потеря подтолкнула нас всех, к каким мыслям и выводам, — он отпил чай, смачивая горло. Заглянул Сакуре в глаза. — Ясуо был хорошим, добрым и отзывчивым человеком, благодаря которому ты просто светилась. И его несправедливо убили, украв твой смех и твои улыбки, оставив полное опустошение. Но он и не был достаточно силён, чтобы защититься. Может, если бы он тренировался немного больше, изучал новые знания и возможности, он бы смог вернуться в Коноху. Без ног или без рук, умирающий, но он бы пришёл или приполз для девушки, которую любит, для девушки, которая его любит и ждёт. Но у Ясуо не было даже шанса. И его товарищи тоже были настолько слабы, что не смогли бы ничего сделать. Даже если бы вместо них отправили нас, мы бы тоже не справились. Он медленно подался вперёд. — Я уже один раз едва не похоронил Кибу, Чоджи и Неджи после моей первой миссии чуунина. Помнишь её? — Вернуть Саске в Коноху, — тихо ответила Сакура. — Если бы мы столкнулись с ним тогда, когда погиб Ясуо, одному из нас пришлось бы тащить трупы остальных. Шикамару, пошарив в карманах, вытащил пачку сигарет: таких же, которые предпочитает Асума. Он начал курить когда-то между первой партией в шоги с Сакурой и всеми остальными. Ино даже не бранила сокомандника за это, отмахиваясь: «по крайней мере, сенсей учит его правильно курить. И хорошо, что учит — так мы с ним чаще общаемся, пересекаемся». — Лучшее, что мы можем сделать, это не допустить такую трагедию снова, — продолжил Шикамару, выдохнув белесый дым. — Добиться своего максимума, чтобы выжить и спасти других. Ясуо погиб, но его смерть не была напрасной. Вот что важно. Сакура сглотнула ком в горле и проморгала влагу в глазах. — Кто стал твоим наставником на период стажировки? — перевела она тему после короткой паузы. — Шелкопряд, — с готовностью ответил Шикамару. Уточнил, слабо улыбнувшись, — Ирука-сенсей. Удивительно, правда? — Удивительно, — согласилась она. И заметила, как её губы невольно сложились в такую же слабую улыбку.