holy sinner

      Гарри лениво следит за мерцанием звёздочек на потолке, ощущая, как все мышцы неприятно ноют, а голова кажется звеняще пустой — словно из неё вытянули мысли, оставив тепловатое ничто. Лишь иногда как кометы проносятся вспышки воспоминаний-образов, мутные и будто бы ненастоящие, склеенные некачественным замусоленным скотчем и разрозненные.       Гарри устал.       Он хочет сомкнуть веки и никогда больше не открывать — но он должен встать и уйти, вернуться в спальню и начать писать доклад по некогда любимой, сейчас ненавистной Защите от Тёмных Искусств. Поразительно, как всё может измениться, так быстро, что даже снитч кажется склизкой улиткой — не поймаешь изменения, не вернёшь назад. Иногда ему кажется, что он в кривом зеркале, с сетью трещин, где улыбки выглядят оскалами, веселье является дурным тоном и смерть ходит по пятам. Гарри хочет обратно, туда, где Сириус ждёт его на Гриммо, 12, готовый стать ему настоящей семьёй, а Волдеморт где-то далеко, и маги и колдуньи спокойно живут, не страшась и радостно разгуливая по Косой Аллее, продавцы украшают витрины особенно экзотичными и красивыми товарами. Гарри хочет туда, где нет войны.       Но он здесь — Дамблдор шуршит мантией, и Гарри скашивает на него глаза. В голубых знакомых-незнакомых глазах нет ни добродушия, ни задорных искорок — только мрачное торжество и глубокое удовлетворение. Хищный ледяной взгляд скользит по телу, и раньше Гарри бы стыдливо прикрылся одеялом, подбираясь — сейчас он даже не сдвигает колени. Смущение осталось далеко позади, и он уже не помнит, как оно ощущается — не после всего, что между ними было в этой комнате.       Какой смысл скрывать тело, если Дамблдор обнажил его душу и давно уже владеет ей? Если он раскрыл все его секреты и знает его лучше него самого? Если он читает его с одного короткого взгляда безо всякой легилименции, распознавая мысли и порывы?       Дамблдор смотрит ему в глаза, и Гарри думает, что прямо сейчас его разум препарируют — заботливо и аккуратно, чтобы изучить, но не навредить. В висках давит, но он не сопротивляется — раз Дамблдор желает найти что-то в его голове, пусть находит, ему нечего скрывать. В конце концов, его самый главный секрет то, чем они занимаются здесь.       Дамблдор весело хмыкает, прочитав его мысль, и уходит — не важно, куда. Он вернётся, Гарри точно знает.       Он всегда возвращается.       Со спины он похож на привидение, с переливающимися в тусклом свете свечей волосами и широкой кобальтовой мантией, волочащейся по полу — мертвец, восставший из могилы, несущий мудрость и спасение.       Святой, как его называют некоторые.       Но Гарри — только Гарри — знает, насколько тот грешен — следы его греха украшают-уродуют кожу Гарри. Засосы, укусы, синяки и царапины — грязные отметины, отпечатывающиеся на душе и разъедающие её как болезнь, как рак, разрастающийся и пожирающий. Временами он залазит под горячий душ, стоя долгими минутами под кипятком, пока кожа не станет насыщенно красной и не начнёт болеть и зудеть — в тщетных попытках избавиться от меток, смыть с себя чужой порок, проникающий глубоко под рёбра. Он клянётся больше никогда не приходить к Дамблдору, никогда не пересекать порог его спальни, но затем ему в очередной раз снится кошмар, настолько реальный, что его трясёт от рыданий и ужаса после пробуждения, или какой-то слизеринец высокомерно заявляет, что скоро ему и Гермионе покажут их место — как только Тёмный Лорд придёт к власти. Гермиона делает вид, что ей всё равно, но он замечает, как сжимаются её кулаки и светлеет тон лица. Вина набрасывается как стая голодных бешеных собак, разрывая на части тупыми зубами —       и он снова стоит перед Дамблдором, безмолвно умоляя о капле забвения и отпущения.       Дамлбдор понимающе кивает, обнимая его и обдавая горьким запахом старости, и Гарри растворяется в прикосновениях сухих пальцев и губ.       На долгие минуты он забывает, что Сириус и Седрик мертвы, что у него нет семьи и никогда не будет, что не появится кто-то, кто заберёт его и будет заботиться о нём. Что за пределами Хогвартса идёт война, люди умирают практически каждую секунду — с каждым толчком чьё-то сердце останавливается, а в унисон с каждым стоном Волдеморт хохочет ледяным смехом, безумный и жаждущий его смерти, в окружении таких же сумасшедших Пожирателей. Что ничего не будет как прежде, что чувство полной беззаботности и абсолютного счастья не доступно — и никогда не будет.       На долгие минуты он забывает, что он Избранный, что ему предназначено стать убийцей, что он Мальчик-Который-Выжил и становится Гарри — просто Гарри.       И нет ничего, кроме чужого дыхания и жара, разливающегося внизу живота — кроме цепких голубых глаз и плотного тумана в голове — кроме тянущей боли в пояснице и горечи на языке — кроме властных резких толчков и верёвки, натирающей запястья — кроме пустоты в душе и маленькой смерти в конце — кроме боли и удовольствия.       Гарри смотрит на звёздочки, сияющие всё ярче, и не хочет уходить — он не хочет видеть страх и отчаяние, фальшивые вымученные улыбки, не хочет слышать оскорблений и вопросов, полных слепой надежды.       Гарри хочет остаться в этой комнате, на этой постели навечно — в маленьком островке спокойствия и пустоты.       Гарри надеется, что если он уснёт, ему позволят остаться тут до утра.       Он знает, что через минуту вернётся Дамблдор и ласковым, но настойчивым голосом напомнит, что отбой уже был и пора возвращаться к себе — он ведь не хочет тревожить друзей, верно?       Гарри закрывает глаза, слыша шуршание мантии.