Романс без слов

Ах, Поль, ты был велик и ярок, Но жизнь свою бросал к ногам не тех. Как миру ценен был бы твой подарок, Когда бы не глушил абсент успех. И волшебство в сиюминутной страсти Тонуло словно муха в киселе, И не было страшнее той напасти, Что нёс ты сам себе на серебре. И отдаваясь пойлу без остатка, Ты разбазаривал таланты и любовь, И как бы не было мне горько или гадко, Твоя звезда не загорится вновь. Ты обречён, в круговороте лет Путь проходить по кругу раз от раза, Неважно: рядом рыжий иль брюнет, Не испытаешь прежнего экстаза Ты никогда, ведь чувства разбазарив, Остался беден, гол и одинок. И в миллионный раз тебя ударив Отказом, преподаст тебе урок Единственный, кому ты рад отдаться Душой и до последней мысли. И рад бы в жизни с ним не расставаться, Но всё решил твой глупый пьяный выстрел.

Взгляд — лёгкий мазок кисти, почти не успеваешь столкнуться с отражением в зеркале, и всё же замираешь, чтобы убедиться — ты идеален, как всегда. Последняя пуговица на рубашке давит на кадык и душит, но не сильнее объятий, в которые ты упадёшь по завершении спектакля. Твоя судьба завидна и печальна — каждый день купаться в овациях и тонуть в удушливом мареве абсента. Антураж давно перестал быть условностью, а бутафорская фляжка сменилась на настоящую, твою гордость — подарок правительства. С именной гравировкой, драгоценными камнями и удобно отвинчивающейся крышкой — самое ценное в награде. Восхищение публики, хвалебные рецензии критиков, неизменно отмечающих «поразительную отдачу и блеск в глазах». О, если бы они подозревали, чем вызван этот блеск! Отнюдь не молодым любовником, расположившимся в первом ряду и с восхищением ждущим каждого слова и каждого давно знакомого наизусть жеста. Тебя. Ты ловишь взгляд, пока ещё не слепит свет софитов, и походя, небрежно и привычно, ранишь его острым лезвием улыбки. Глоток, второй, и ничего уже не важно — лишь страсть, с которой ты отдашься роли, эмоции и трепет зала, возбуждение, в которое ты мог бы с головой нырнуть. Ты сам с трудом способен определиться, какая из порочных страстей вдохновляет тебя сильнее: тщеславная любовь ко всеобщему обожанию, горький вкус абсента или безумие рук, сплетение тел и страсть юного любовника, умирающего в твоих объятиях каждую ночь, чтобы наутро возродиться с твоей первой улыбкой. Сколько их было — ты не ведёшь ненужный счёт. Уходит один, но его место не остаётся пустым, твоя удивительная способность одним лениво брошенным взглядом и замаскированным под вздох зевком увлечь любого в водоворот страсти — дар или проклятье? Всё равно ты живешь от ночи к ночи, дышишь до головокружения и не думаешь о последствиях. К чему такие мелочи? Улыбаясь загадочно, остро, ты уже представляешь реакцию прессы. Кто сегодня достоин награды, похвалы и восторженных взглядов? Поль Деэ! Ты считаешь ничтожным и глупым неумение знать себе цену. Замирая в поклоне над сценой, принимаешь букет за букетом. Жаль потом оставлять их в гримёрке, но тащить их с собой не с руки, а тем более в бар, где не место этим нежным цветам. И таким, как твой красивый любовник. В полутьме, приняв вольную позу и оглядывая зал сквозь бутылку абсента, ты ищешь взглядом того, кто сможет окрасить эту ночь в яркие цвета. Тебе, в сущности, всё равно, будет рядом Николя, твоё последнее увлечение, или один из симпатичных танцовщиков, шушукающихся за соседним столом и бурно обсуждающих последнюю постановку «Жизель». Впрочем, ты рад, когда рядом садится Николя, глядящий на тебя как на спектакле — горящим от восторга влюблённым взглядом, в котором тебе чудится что-то гибельное. Неуловимо, лишь на секунду. Придвигая к нему бокал с абсентом, ты молчаливо предлагаешь Николя опуститься на твой уровень или вознестись. Он бы принял из твоих рук даже яд, ты замечаешь это по нервному движению, которым он тянется к бокалу, по судорожным глоткам, подходящим для сцены из эротического фильма. Он даже не кашляет, лишь на глазах выступают слёзы, но опустевший бокал Николя отставляет твёрдой рукой. И не менее уверенно кладёт руку тебе на колено, сминая дорогую ткань, но тут же отпуская, чтобы скользнуть выше, заставляя тебя сползти по сиденью дивана, скрывая творящееся безумие под массивным столом. Треск молнии, дрожащие пальцы, обхватившие плоть — вся твоя жизнь как по краю, по авансцене, на грани. Ты хватаешь ртом воздух, но дышишь с трудом, и тебе так хочется сделать глоток из бутылки в тщетной попытке промочить пересохшее горло. Но рука бессильно падает на поверхность стола, и ты стонешь, плюя на любопытные взгляды. Ты сейчас готов разгореться от пожара, бушующего в глазах Николя. Он так юн и несдержан, и кажется, твоё сырое, оплетённое паутиной сердце воспламеняется рядом с ним. Вы не считаете денег — швыряя купюры на стол, оставляя таксисту достаточно, чтобы он не заметил творящегося на заднем сиденье. Ждать нет сил, но, врываясь в свой номер — тот, который был снят на весь месяц гастролей, ты хватаешь Николя за плечи, останавливая и пытаясь увидеть — правда ли отблеск кармина в глазах лишь блик от вывески? Кажется, Николя не готов больше ждать. На движении навстречу друг другу, сталкиваясь, бросаетесь в омут страсти с головой, упиваясь совместным желанием и не разбирая, куда швырять одежду. Три шага до постели — так много, и ты падаешь целую вечность, позволяя любовнику делать всё, что он пожелает сегодня. Тела вплавляются друг в друга, губы жадно пьют дыхание, словно проклятый абсент, посылая по венам то яд, то лекарство. Ты целуешь его и почти уже веришь — это тот, кто останется рядом надолго и не станет забытым гастрольным романом. Николя будто чувствует что-то, стонет сладко, призывно, но тут же убирает твои руки, заводя их за голову жёстко. Ты сегодня играешь по его сценарию, и тебе он нравится. Лаской плавит изгиб бедра, гладит чувственно кожу. Николя осторожен и нежен, но потом прижимает за плечи к постели, холодя шёлком простыней лопатки, седлая твои бёдра и на едином выдохе впуская в себя до конца, снова будто ловя взглядом отсвет от вывески, полыхнувшей кармином. Вздох — движение — вздох — движение, ты хватаешь его за запястье, сжимая, будто он, а не ты, собрался бежать. Но сегодняшний акт вы играете идеальным дуэтом, что до завтра вам ещё предстоит умереть раз пять или шесть, ведь не зря говорят, что оргазм равен маленькой смерти. Ты почти забываешь играть, отдаваясь вихрю эмоций, сплавляясь в единое целое с Николя, искренне желая сегодня не думать о прошлом и не видеть грядущего, не обращать внимания, как на юго-западе разгорается ярким огнём губитель Сатурн, под звездой которого ты рождён. Строки всплывают в памяти сами собой, и ты не помнишь, откуда они так знакомы и почему горчат не хуже абсента: …Тех, чья звезда Сатурн, ждет гибель тут и там, О нашей смертности напоминая нам, Их жизненных путей начертанные строки Всегда толкуют нам о злополучном роке*. Сплетённые пальцы, тела и экстаз, ты забываешь стихи, только вспомнив, отвлекшись на горячие поцелуи и стон, рвущийся из груди Николя лучшей из музык. Он вымотан, нежен и искренен, ты же знаешь — в тебе лишь одно настоящим осталось: видения, что приходят во сне. Провалившись, ты не слышишь, как шепчет он нежно, глядя прямо в лицо, освещённое светом Сатурна: «…Закроешь ты глаза, забыв, как ветер колкий Гримасничает за окном, Как черти чёрные и бешеные волки Стенают в сумраке ночном. И словно паучок, щеки твоей коснётся Мой быстрый поцелуй и скромно отвернётся Притворная щека…»** Утро всё расставляет по местам. Ты, проснувшись, из рук Николя принимаешь горчащий напиток. В этот раз не абсент, а лишь кофе, но любовь твоя к горечи даже забавна. Для себя Николя наливает полчашки, разбавляя со сливками и наслаждаясь, ты же пьёшь только чёрный и не видишь других вариантов. — Я поеду с тобой, — шепчет он, замирая. Ты же хмуришься строго, пытаясь понять — на черта тебе нужен мальчишка, если нового можно найти? Ты из тех, о которых судачат: ему лишь стоит пальцем поманить, и каждая к ногам его падёт. Тебе не надо каждую, но любовник, что страстно отдавался тебе ночью, тебе тоже не нужен. Так думаешь ты сегодня утром, себе страстями душу не тревожа, вчерашними мечтами о любви. Он понимает всё без слов, бледнея, и, сделав шаг тебе навстречу, замирает, впиваясь взглядом словно в душу, пустую и жестокую твою. И лёгкое касание поцелуя к твоим губам почти тебя волнует, но хлёсткая пощёчина мгновенно тебе рассудка трезвость возвращает. Ты ждёшь — хлопок двери, и тишина. Но почему сейчас ты ощущаешь, что это Николя тебя оставил? Ведь было всё совсем наоборот.

***

За годом год, за городом город. Ничто не радует и будто вьюгой давно былые чувства замело. И нет огня и страсти в поцелуях, противны взгляды, не нужны восторги. Ты вроде бы живёшь, но проживаешь те годы, что отпущены тебе. Смешно: ты ни о чём и не сожалеешь вроде, но каждый раз, как приезжаешь в город, где с Николя недолго счастливы вы были, его в любом прохожем ищешь взглядом и в каждом зрителе, восторженно смотрящем. Не знаешь адреса его, фамилии не знаешь, и глупо, пошло в розыск обращаться. Ты сам не понимаешь, почему так больно осознавать: не любит больше он. Ведь если бы любил, его обида не стоила б и хрупкого гроша. Абсента нужно больше с каждым разом, тебя уже почти что осуждают и пишут не про блеск в глазах и страсти, а про зависимости и потухший взгляд. А ты готов и на отчаянные меры, мечась в бреду, тумане алкогольном, ты пишешь для него послание, надеясь, что он придёт. Тебя избавит от кошмаров, наваждений, его увидишь ты, поймёшь — тебе не нужен очередной смазливый глупый мальчик, осмелившийся взять с собой не только сердце, но и спокойствие твоё. В газетах и журналах, на афишах ты пишешь для него одну лишь фразу: «Согласен ты со мной уехать?» Но впрочем, не помогает тот вопрос тебе. Ты просишь в городе немного задержаться, продлить гастроли, что-то сделать… Впервые для себя, не для пиара! И режиссёр идёт тебе навстречу. Театр и продюсер, и коллеги, которым графика срыв не по нраву, но все молчат, лишь взглядом осуждая. Только нужный взгляд — единственный, которого ты жаждешь неустанно, тебя всё не касается никак. Вопрос, оставшись без ответа, мучит, и ты смиряешься почти, лишь добавляя в свой рацион всё новые бутылки с горчащим твоей глупостью абсентом. И сегодня последний спектакль, больше вы не смогли задержаться. Удивляться не стоит оскалу редких чёрных зубов — пустых кресел, что оставлены в первом ряду. Улыбаясь устало и грустно, ты уже представляешь реакцию прессы. Кто сегодня достоин насмешек и хулы, и сочувственных взглядов? Поль Деэ! Ты считаешь ничтожным и глупым неспособность признать поражение. Замирая в поклоне над сценой и пытаясь скрыть раздражение, ты внезапно дыхание теряешь. И рассудок, увидев его. Он сидит недвижимо на месте — том, которое все эти годы пустовало, тебя убивая той мучительной, горькой отравой, что сильнее абсента и кофе. Ты в три шага слетаешь со сцены, замирая пред ним будто кролик, напоровшийся вдруг на удава. Он молчит, только смотрит сурово. Жизнь к нему проявила почтение, не таскала его, как тебя. Рой вопросов, стук сердца и отблеск кармина — от кулис, не иначе, в глазах. Ты теряешь слова, будто воду, упуская её между пальцев, он же снова легонько целует побелевшие губы твои. Шепчет тихо, печально: «До встречи». И уходит! Он просто уходит! Ты пытаешься что-то с ним сделать: задержать, попросить, хоть ударить! Но всё время вам что-то мешает, разделяя толпой, как назло. И в растрёпанном, мятом костюме в одиночестве сидя в том баре, горечь трав ты вдохнёшь полной грудью и закажешь ещё и ещё. Симпатичный танцор встрепенётся, за твой столик подсев, улыбаясь, и придвинув бутылку абсента, ты вздохнёшь, уловив в нём сомнения. Он откажется вежливо, томно, взгляд метнув, будто ножик бросая. И целуя красивые губы, не почувствуешь ты ничего. Не нужны тебе ласки и страсти, ты и сам себе больше не нужен и живёшь лишь надеждой на встречу, что обещана в следущей жизни. * Поль Верлен ** Артюр Рембо