Шёл Суд

Шел суд. Решалась судьба человечества. Немолодой, приземистый мужчина с сединой на висках встал с кожаного кресла и обвел глазами небольшую аудиторию, утопающую во мраке. - Господа, прошу прощения, оторвал вас от ваших прямых обязанностей. Но прямо сейчас сотни тысяч смертоносных ядерных боеголовок зависли в считанных километрах от своих целей. И как вы понимаете, если они достигнут своих пунктов назначения, - тут оратор замялся и неловко кашлянул. - Всему конец. Абсолютно всему. Из дальнего угла донёсся хриплый голос седой старушки в старой, облезлой шубе ядовито-розового оттенка: - Неужели все на столько плохо, что нужно было меня выдергивать из рабочего графика? Оставьте все как есть, ну разрушат пару стран, ну убьют несколько десятков миллионов человек. Да, прийдётся повозиться, но, Николай Палыч, вы-то привыкший. Мужчина, названный Николаем Палычем дрожащей рукой достал из кармана платок и торопливо утер блестевший от пота лоб. - Аполлинария Марковна, я понимаю, как самой старшей из нас всех, вам хочется сказать свое слово. Но при всем уважении, случай не рядовой. Погибнет не десять миллионов, не двадцать и даже не сто. Они все, - он вновь замялся, а затем обречённо махнул рукой. - Того. С обитого кожей стула приподнялся светловолосый молодой человек лет двадцати, и удивлённо приоткрыв рот уставился на Николая Палыча. - Как это, того? - А вот так, милок, - прошамкала Аполлинария Марковна беззубым ртом, набивая длинную тонкую трубку едко пахнущей смесью неизвестного происхождения. - Раз, и выйдут все. Парнишка выпучил глаза на мертвецки-спокойную старушку. - Д…да нельзя так, я ж…же только начал. Аполлинария Марковна скептически глянула на заикающегося молодого человека, щёлкнула сухими, тощими пальцами, поджигая трубку, и медленно изрекла: - Не повезло. Затем, совершенно забыв о парне, старушка отвернулась и закашлялась, выпуская изо рта струйки сизого дыма. - А я считаю, ты счастливчик, Алекс, - раздался бодрый голос и на плечо светловолосого опустилась тяжёлая ладонь, - Ты как раз поработал столько, чтобы тебе не успело надоесть. Из-за спины Алекса вышел странно улыбающийся высокий мужчина, одетый в бесцветную, серую офисную одежду. С первого взгляда, его не отличишь от миллионов таких же одинаковых корпоративных человечков. Но две растегнутых пуговицы, отсутствие галстука, пара бурых пятнышек на манжетах и чертовски выразительное лицо выдавали в нем неумелого притворщика. - Александр, вы сегодня вовремя, как ни странно, - процедила Аполлинария Марковна. Имя она произнесла с особенным отвращением, словно выплевывая каждую букву вместе с горькой слюной. - О, и я вас рад видеть, милая Полли, - мужчина осклабился, показывая ровные ряды алебастрово-белых зубов. Алексу стало страшно. Ощущение было такое, как будто он находится даже не между двух огней, а на пересечении двух холодных, острых лезвий медицинских скальпелей. - А как по мне, так лучше бы вы и дальше пьянствовали в смрадных гадюшниках вместе со своими отпетыми негодяями, - черты лица Аполлинарии Марковны заострились ещё больше. Александр, не прекращая улыбаться, притворно ласково ответил: - Вы видимо совершенно не осведомлены о моих обязанностях, но я вас прощаю. Видимо, на старости лет склероз даёт о себе знать. Старуха вся вспыхнула, закашлялась, поперхнувшись дымом, но не ответила, лишь что-то злобно прошипела себе под нос. Александр, поняв, что в этой битве он победил, обратился к Алексу, который всё ещё стоял, нервно теребя пальцами массивный медный браслет на руке. - И далась тебе эта старая карга? Идём, тут нам делать нечего. Парень молча кивнул в ответ, проследовав за мужчиной к самому дальнему, пустующему ряду. Николай Палыч продолжал обеспокоенно размахивать руками, ораторствуя и переодически утирая платочком то сияющую лысину, то испещренный морщинами лоб, но Александру словно не было дела до волнений старичка. Он вольготно раскинулся на кресле и вновь заговорил с Алексом: - Чертовски забавная ситуация. Столько суеты из-за того, что рано или поздно случилось бы. - Оно конечно случилось бы, но почему прямо сейчас, - Алекс тяжело вздохнул, - Они же только развернулись, только оперились, зачем им умирать? Александр хмыкнул так, словно бы печаль паренька его смешила: - Не с того ты ракурса смотришь, друг мой. Слишком однобоко, но это можно понять, ты молодой, глупый. - Я конечно молод, да и ты не Аполлинария Марковна, - съязвил оскорбленный Алекс. Лицо Александра стало невероятно довольным, словно у огромной, хищной, но сытой кошки. - Друг мой, мы с ней погодки. Я, можно сказать, даже постарше буду. Алекс скептически приподнял одну бровь. Играть в загадки с этим безумцем сейчас совершенно не хотелось. - Врешь же. Где ты, а где она вместе с Николаем Палычем. Глаза мужчины вспыхнули интересом. Алекс напрягся. Александр определённо был не в себе. Обычно спокойный и флегматичный, сегодня он был готов горы свернуть. Это пугало. - Нет, правда. Первыми были я и Любава, а сразу за нами появилась эта старая карга, впрочем, тогда она была прекрасной, знойной красоткой. А вот Николай Палыч по моему так и родился, сразу с лысиной и первыми его словами было: " Господа, прошу прощения..." Александр залился рокочущим смехом, не обращая внимания на собеседника. Алекс, воспользовавшись ситуацией, поднялся с кресла и попытался тихонько улизнуть под крыло Аполлинарии Марковны, но его руку крепко сдавила сильная ладонь, потянув побледневшего паренька обратно. - Нет уж, друг мой, сегодня со мной посидишь. Благо, недолго осталось, - раздался безумный шепот у уха Алекса. По спине паренька пробежала холодная волна ужаса. Он знал, на что способен Александр в гневе. Он всё ещё помнил дикие вихри пожаров, носящие серые лепестки книжного пепла, бордовые капли на лучших полотнах, каменную крошку, что осталась от грандиозных соборов, от дворцов халифов, от капелл, похожих на резные цветы. Витражи разбивались фонтаном радужных искр, статуи теряли свои лица, глаза лучших творцов закрывались навсегда, а пронзительные, прощальные аккорды повисали в застывшем воздухе, словно крики напуганных чаек. И каждый раз Алексу было больно так, словно его собственное сердце разбивали на миллион крошечных осколков, а затем остатки живого, дышащего, чувствующего, безжалостно топтали железным сапогом. Казалось, что больше всего на свете Александр обожает ломать то, что строит Алекс. Он ненавидит его? Или может ненавидит красоту? В этом причина? Мужчина, словно подслушав его мысли, беспечно ответил: - Все проще. Я ненавижу вечное. И замолчал. Лишь диковатая улыбка застыла на его губах, а глаза упёрлись в окончательно выдохшегося Николая Палыча. У того видимо закончились силы суетиться, он грузно осел на скрипнувшее сидение и осипшим голосом обречённо произнёс: - Господа, прошу прощения, но у нас только два варианта действий. Или мы складываем руки и наблюдаем за кончиной наших подопечных, или все, - это слово старичок особенно подчеркнул, - все мы должны будем отринуть нашу политику невмешательства. А вы, господа, понимаете, что это значит. Ответом ему было гробовое молчание, и только Аполлинария Марковна, выдув очередное сизое колечко дыма, равнодушно произнесла: - Есть и третий вариант. Обречённые, холодные, у кого-то заплаканные, пустые и яростные глаза обратились к ней. - Дальше сидеть в этом зале. У вас в запасе вечность. - Но, Аполлинария Марковна, а в чем же тогда будет смысл, - возмутился Николай Палыч. - Для чего? На казалось бы, равнодушном лице старушки появилось неясное выражение, словно бы на секунду на него легла печать сожаления. - Прожить последние мгновения для себя, Николай Палыч, - она горько усмехнулась. - Впервые за всю историю сесть и подумать, что же сделал не так. Аудитория зашумела, загудела, как потревоженный улей. На лице недавно столь устремленного оратора появилось крайнее удивление. - Так вы предлагаете бездействовать? Уже вставшая с кресла и удаляющаяся Аполлинария Марковна обернулась к растерянному Николаю Палычу. - Нет. Я лишь предлагаю поразмыслить, перед тем как принимать решение. Каждому из вас рано или поздно прийдётся это сделать. Я подожду. И поблекший, розовый мех ее шубы растаял в черноте коридора. Алексу почему-то нестерпимо захотелось побежать вслед за ней. Он чувствовал, что Аполлинария Марковна уже давно сделала свой выбор и твердо знает почему. Как утопающий, в своей неуверенности он тянулся к ней, как к образу хоть какой-то определенности. - Сбежать надумал? - Александр вырвал парня из пучины тревожных мыслей. - Нет, - Алекс нервно вздрогнул. - Даже мысли такой не было. Притворно доброжелательный, спокойный тон Александра сменился угрожающе тихим шепотом: - Вот ты, друг мой, делай что угодно, но не ври. Мне лгать бесполезно, я каждое твое слово на сквозь вижу, каждый неровный вдох чую. И без того взвинченный Алекс был уже на грани, но Александр вновь рассмеялся, откинувшись на спинку стула. - Испугался? А зря, друг мой. Иди за этой старой каргой, иди, мне не жалко. Все равно сейчас тебе никуда не деться. Эти слова Алекса словно в спину толкнули, и он пулей вылетел из аудитории в темный коридор, всё ещё чувствуя тяжёлый, леденящий взгляд Александра. Видимо за ним последовали и другие, но парня это не волновало. Ему была нужна только Аполлинария Марковна, она единственная всегда всё знала, всегда была уверена. Даже сейчас. Алекс был уверен, что ее слова успокоят его, утешат, или хотя бы дадут какую-нибудь цель. Вымотанный он плелся по темным залам, не замечая ничего вокруг. Алекс упустил тот момент, когда взволнованные голоса, эхом отражающиеся от высоких, резных сводов, затихли вдали. Он оказался в самой дальней части здания, где-то рядом со смотровой площадкой. Камень арки покрылся алыми и ярко-рыжими бликами от скрытого за ней света. Такого мощного и одновременно утончённого. Болезненного, словно само солнце прикоснулась пылающими губами к лику мира. Алекс был напуган и заворожён этим зрелищем. Так завораживает блеск летящей пули, так пленяет огонёк спички, падающей в чёрное море нефти. И Алекс шагнул вперёд. В глазах его отпечатался огненный шторм, застывший в самом начале своего дикого танца, как алые лепестки, только что распустившегося цветка, готовые пожрать хрупкую, голубую, ещё дышашую сердцевину. Планета за секунду до гибели, нет зрелища более красивого и ужасающего своею неправильностью. Тонкий, ссохшийся силуэт Аполлинарии Марковны чернел на фоне так и не начавшегося пожара. Она держалась руками за перила и смотрела. Молча, не двигаясь. Вся её фигура выражала молчаливую, непостижимую боль. Алексу она напомнила одну из тех статуй скорбящих ангелов, которые люди так любят расставлять на кладбищах, обрекая их каменные лица созерцать лишь тлен и увядание. Скульпторы никогда не изображают слёзы на их глазах, ведь ангелам не положено плакать. Их судьба провожать человеческие души с молчаливым сожалением. Но Алекс был на этих старых, дышащих древностью кладбищах. Он бродил по ним, касаясь ладонью мрачных, безымянных плит. Он вслушивался в холодный воздух, пропитанный запахом сырой земли. И каждый раз в нём раздавался едва уловимый плач и тихий шепот, неразличимый в шуме взволнованной листвы. Такова доля скорбящих ангелов. - Аполлинария Марковна… Старушка повернулась к Алексу и её лицо приняло извечное равнодушное выражение. Только глаза остались глубокими и тяжёлыми. - Чего тебе? - Аполлинария Марковна, я.., - Алекс запнулся и умолк, осознавая, что не знает о чём хотел спросить. Старушка презрительно сменила его взглядом и хмыкнула: - Что с тобой произошло, Алекс? В какой момент времени тебе стал так жизненно необходим мой совет? Парень молчал. Было не столько стыдно, сколько горько, словно он потерял нечто важное и не заметил этого. - Аполлинария Марковна, скажите, ведь вы же уже для себя всё решили? - Да. А ты то что хотел? - Что вы выбрали? - тихо спросил Алекс, опустив глаза, будто бы боясь ответа. - Я не скажу, - холодно ответила старушка, смотря прямо на поникшего парня. - Но почему?! Этот искренний, наполненный болью вопрос, словно надорвал что-то у неё внутри. - Прости, Алекс, - вздохнула Аполлинария Марковна. - Я… Мне больно смотреть на то, во что ты превратился. На то, во что тебя превратили эти ужасные люди. - О чем вы говорите? Я не понимаю, - удивился парень. - Я всегда был таким. - Боже! Нет, мой мальчик. Я ясно помню момент твоего рождения. Алекс, ты был так красив, ты был творцом. Настоящим гением. Я видела в тебе искру, нечто такое, чего не было ни у кого из нас. Ты вобрал лучшее от каждой грани бытия. Когда я впервые взглянула в твои глаза, я увидела в них единство и буйство самой жизни. И что меня поразило больше всего, ты не боялся меня. Не страшился самой Смерти. Ты потянулся своей маленькой ладошкой к моей руке, а в твоих ясных, голубых глазах было что-то такое, что напугало меня. Сейчас я понимаю, это было великое знание: даже я - черная тень, всеми презираемая, ненавидимая, наводящая невыносимый ужас одним своим видом; я - часть тебя. Глупцы, что остались в том зале, не хотят это признавать, но все мы связаны, ведь наше место в этом мире определяется не нами. Это делают люди, - лицо Аполлинарии Марковны потемнело и наполнилось каким-то непередаваемым выражением. - Да, люди. Они сделали Николая Палыча истериком, Александра - гордецом, Михаэля - умирающим безумцем, а твой разум затупили, погасили пылающую искру. Ты сам взгляни на свои руки, Алекс. Неужели ты веришь, что это браслеты? Это оковы, мой мальчик! Застывший и шокированный парень завороженно потёр большим пальцем металлическую пластину на правой руке. Алекс всегда знал, что под этой красотой скрываются шрамы от кандалов. Но он отупел. Сердце заплыло жиром и он перестал пытался стать свободным. А Аполлинария Марковна продолжала: - Но эти же люди подарили Любаве и Александру вечную молодость. Поверь, Алекс, среди них предостаточно отвратительных созданий, но я не назову весь человеческий род недостойным существования. Слишком многое я видела, - Аполлинария Марковна вздохнула, вновь поворачиваясь лицом к миллиону застывших вспышек. - Я забрала каждого из них. Каждого, кто когда либо умирал. Я видела все эти жизни. И это очень, очень много. Она замолчала. Алекс чувствовал, как внутри у него похолодело. Губами Аполлинарии Марковны, тощей, высушенной и похожей на скелет, говорило нечто, что было старше древности. Он только сейчас осознал, с кем находится рядом. - А куда ты, - парень запнулся и облизал пересохшие губы. - Относишь их души? Аполлинария Марковна, не обернувшись, начала неспешно говорить, растягивая слова, словно бы пытаясь остановить момент: - Их души? Да, я понимаю, что ты хочешь узнать. Но я скорее всего не дам тебе того, что ты ждёшь, - она на секунду умолкла, а затем спросила. - А ты вообще знаешь, что такое души? Хотя, к чему я это, никто из вас не знает. Разве что Любава, может быть, осознаёт каплю того, что они из себя представляют. Старушка вновь затихла, вдумываясь, а затем прошептала: - Алекс, это непередаваемо. В тот момент, когда я беру их в руки, я переживаю восход, полдень и закат одновременно. Это свет, мальчик мой. Но он не сравнится с ярким, солнечным. Он не сравнится и с холодным светом далёких звёзд, - тут в её голосе зазвучали слёзы. - В последнее время, многие люди стали считать, что они ничто, просто песчинка в огромном, безразличном космосе. Но это неправда, Алекс. Огромная, жестокая ложь! Каждый раз я держу в своих руках крохотную вселенную, наполненную мечтами, воспоминаниями и стремлениями.Она всегда уникальна и неповторима. Она сияет. И в ней есть что-то, что дороже миллиардов каменных шаров, болтающихся в пустоте. Это жизнь, мой мальчик. Самое главное в нашем существовании это понять её ценность. Аполлинария Марковна замолчала, видимо слишком глубоко погрузившись в воспоминания. Алекс подошёл к ней и осторожно коснулся её руки. Её застывшее лицо вновь ожило, и она продолжила: - Да, да, Алекс, сейчас я всё расскажу, не волнуйся. Так вот, я собираю их и несу в руках через бесконечность световых лет, туда, где звёзды ещё не успели появиться где нет ничего, кроме абсолютной пустоты. И в этой тьме я раскрываю ладони, и души разлетаются в разные стороны, освещая это странное место, где свет ещё не был создан. Из черноты выступают причудливые фигуры, которые человеческому воображению невозможно осознать - очертания нерождённого мира. Стыдно признаться, но я каждый раз испытываю странный ужас и восторг от того, что открывается моим глазам. А огоньки душ улетают все дальше и дальше, пока не исчезают в недостижимой дали, куда мне нет дороги. Алекс, как завороженный пару секунд молча смотрел на закончившую рассказ Аполлинарию Марковну, а затем тихо, словно с опаской спросил: - Ты видела Создателя? Старушка повернулась к Алексу и очень внимательно посмотрела на него своими темными глазами. - Нет. Никогда. Но я верю, что он есть.