Его Идеал

Красивая. Вот что пришло Роме в голову, когда Милана впервые повернула ручку двери и впорхнула в класс. Изящная фигурка, увенчанная воздушной копной светлых волос. Как только что распустившийся одуванчик. С ещё бледным, тонким стебельком, но цветок уже сияет крохотным солнцем. Утренние лучи заливали комнату золотом, струились, нося легким ветерком белые пушинки пыли. И в этом сказочном ореоле ранней осени Милана показалась Роме чудесным видением из его грёз. Может быть в нем заговорила творческая натура. Мальчик с детства занимался живописью, и тот удивительный миг её проявления в его жизни застыл в голове акварельным этюдом в солнечных тонах. Милана оправила сбившуюся от бега блузку, и прижав к груди стопку тетрадей, подошла к одиноко сидящему у окна парнишке. - Извини, это кабинет седьмого Г? У нее был чудесный голос. Не приторно милый, а яркий, переливистый. Таким рассказывают стихи о любви. Рома просто смотрел в ее большие, темно-карие глаза и молчал. Теперь ему хотелось не просто нарисовать картину, он всем сердцем желал снять кино с этой прекрасной девушкой в главной роли. И не важно, что Рома даже приблизительно не понимал, как делают фильмы. А потом мальчик опомнился, неловко двинул локтем и уронил со стола потрёпанный пенал, заляпанный чернилами из протекшей ручки. Он издал тихий, нечленораздельный звук, которое означал что-то между недовольством и ужасом и полез за пеналом под парту. Упавшая вещь упрямо не давалась в руки, а наоборот закатывалась всё глубже и глубже. И с каждой секундой Рома краснел все больше. В помутненной от стыда голове проскользнула трусливая мысль остаться под столом, лишь бы не видеть, как на лице Миланы появляется гримаса призрения. Пенала, покрытого фиолетовыми кляксами коснулись изящные пальцы с аккуратными, розовыми ноготками. Ни грамма лака, даже прозрачного. Идеально чистые руки. Вся она была невероятно естественная и настоящая. Словно луговой цветок, который безжалостно выдернули из родной, просторной земли и поместили в душную оранжерею. - Держи. Милана улыбнулась Роме. Так по доброму и открыто. Без затаённой усмешки, без злого умысла. Мальчик вновь застыл, а затем, выбравшись из своего укрытия, неловко протянул руку за пеналом. Его пальцы на миг соприкоснулись с ее ладонью. Несмотря на мимолетность этого ощущения всё тело мальчишки, словно молнией прошибло. Он ощутил нечто очень важное, что-то, что ещё не мог осознать в полной мере, лишь уловить сладостную дрожь своей откликнувшейся души. Это было похоже на взрыв сверхновой, на полет через вселенные, на чувство бесконечного, полного счастья и восторга. Рома тогда ещё не знал, что пронзило его грудь насквозь. Сначала он недоумевающе стоял с открытым ртом, затем промямлил, что это действительно седьмой Г, но все ушли в библиотеку за учебниками, а он, так просто, лишь по тому, что ему нравится, сидит тут один. После этой спутанной и длинной тирады, мальчик замолчал, покраснев окончательно. Из непослушного рта вырвался глупый вопрос. Имя. Мальчик хотел узнать имя, хоть и почему-то очень боялся. - Милана. Она будет учиться здесь. В одном классе с Ромой. Что-то внутри бумкнуло и отключилось. Мальчик задался вопросом о том, как дышать. Он смотрел на её удаляющуюся фигурку и дивился поразительной грации и лёгкости, в то время как птицы радостно кричали за окном: "Это любовь! Любовь! Любовь!". ~***~ Под ручку с ней в жизнь приходит и Абсурд. Любовь оседает нежным призраком на потрепанную софу и гладит Мурзика по черной, взъерошенной шерстке полупрозрачными пальцами оттенка весенней зари. Абсурд плюхается на кровать, разметав полы широкого плаща с подкладкой цвета дорогого вина, и потирая темную, острую бородку, посмеиваясь говорит: - Ты влип, пацан. А Рома рисует. День и ночь, не отвлекаясь на уроки, еду и пришедшую с работы мать. На обратной стороне отчётов о задолженностях расцветает Милана. Губами, алыми от кислотной, дешёвой акварели она улыбается, в зрачках из линий черной ручки светится солнце, со лба ее струится червонное золото гуаши, волнами падая на грудь. - Не похожа, - твердо заявляет Абсурд, крутя в ладони фонарь без батареек. Любовь взлетает вверх с софы, лишь розовые лепестки её волос касаются затертого до дыр линолеума. Она теплом окутывает подрагивающие от усталости плечи Ромы, невесомые ладони ложатся на его грудь. Туда, где бешено стучит разочарованное сердце. И мальчик чувствует одно: "Твори!" И с каждым новым мазком полинявщей кисти Милана всё живее. Все настоящее. ~***~ Особенная. Алым вспыхнуло у Ромы в сердце, когда он увидел Милану в образе Джульетты. Девятый год обучения, Марина Александровна предложила поставить скромный спектакль для своих."Ромео и Джульетта". Класс лениво шуршал чем-то под партами и негромко переговаривался - стоял отстранённый гул. Каждый имел своё мнение по поводу предстоящей постановки, но сказать обидные слова в лицо седой старушки никто не решался. Рома хотел встать и громко крикнуть, что согласен если не Ромео, то хотя бы Парисом быть. Но потом вновь пойдет ехидный шепоток по аудитории, а Сашка Прокофьев недовольно хрустнет пальцами. В этом звуке вновь сплетется хлюпанье разбитого носа, скрежет выбитых зубов и мамины слёзы. Дети не любят непохожих. А Рома прекрасно подходит на эту роль. Хрупкий мальчик, в жизни не державший в руках ничего тяжелее кисти и чертежного карандаша, постоянно витает в облаках и к тому же, до черноты в глазах, правильный. Скорее всего, спектакль не состоялся бы без Миланы. Она поднялась из-за парты и заявила, что хочет быть Джульеттой и никак иначе. Марине Александровне незачем было отказывать, у девушки был выразительный голос, утонченная внешность и речь, кому если не ей играть главную роль? Милана и в обыденной жизни была столь же прекрасна, необычна и богата, как и героиня Шекспировской пьесы. В ее темных, горящих мыслью глазах скрывалась дремлющая глубина и противоречивость. Попытка найти что-то кроме её идеальной жизни. По крайней мере, Роме хотелось в это верить. Но иногда, в приступе уныния, он ловил себя на мысли, что ищет призрак в темноте. Как жаль, что сам он ни капли не Ромео. И самый вдумчивый нашел бы схожесть лишь в именах. Рома не богат, скорее беден. Не из знатного рода Монтекки, он - обычный мальчишка, которых тысячи и тысячи по всей стране. Влюбилась бы Джульетта в бездомного, непризнанного ни кем, самоучку - художника? Нет. Она бы прошла, неотразимая и невесомая, как дыхание весны, мимо оборванца с искрой творца в глазах, даже не взглянув в его сторону. Какое дело ей до того, что внутри, если сам вид влюбленного не достоин и тени её презрения. А отверженный изрисовал бы белоснежные стены храмов её улыбкой. Нежной и яркой, как лепестки чайных роз. Мальчик вздохнул. Давно пора себе признаться, что он безнадежно влюблен. Но разум ещё боролся с сердцем, пытаясь выставить искреннее чувство, лишь алчным желанием сотворить себе кумира. - А ты будешь играть Меркуцио. - Что? Рома встряхнулся, пытаясь понять, о чём идёт речь. - Мы уже выбрали почти все роли, - пожала плечами Катя - примерная девочка и староста класса, - Милана будет Джульеттой, Саша - Ромео. Ну а тебе Меркуцио достался. Рома оцепенел на мгновение. Как он мог пропустить самое главное? И теперь этот задира и хулиган, будет играть возлюбленного Миланы? - Не Миланы, а Джульетты, - поправляет Абсурд, раскачиваясь на скрипящем стуле. - Хотя, я бы на твоём месте уже начинал волноваться. Ты же не глупый, пьесу читал. - Читал. И не тебе следить за мной. Лучше скажи, где потерял ты свою Любовь? Абсурд ухмыльнулся, взъерошивая пальцами идеальную укладку черных, как смоль волос. - Любовь мне не пара. Уж больно ветренная она девица. Увидит пару краше, тут же уносится за новым объектом воздыхания. - Ты говоришь так, как будто равнодушен. Неужели не обидно? Абсурд вздохнул, на миг замерев, и поглядел в окно, любуясь на струящийся меж покрасневших листьев, розоватый, утренний свет. - Подрежешь голубке крылья, и она перестает быть птицей. Катя звонко щёлкнула пальцами перед носом у Ромы. Абсурд растаял, исчез, как высыхают капли дождя на асфальте под палящими, солнечными лучами. - Я понял, - торопливо согласился мальчик, хотя всё его нутро протестовало этому решению. Репетиции проходили быстро и скомкано, новоиспеченные актёры путались в словах, коверкали интонации, абсолютно не понимая сути данных им персонажей. Особенно больно было смотреть на Прокофьева, который искривил всю сущность Ромео. Задумчивого, меланхоличного и местами апатичного персонажа, он превратил в пышушего уверенностью и абсолютно бездумного поклонника Джульетты. Все слова о высоком в его устах превращались в фарс, в условие, которое надо скрипя зубами выполнить, чтобы вновь подойти ближе к Милане. Милана… Как всегда была прекрасна. Она сосредоточенно, и при этом как-то непринужденно отыгрывала свою роль. Даже в обычной, серой школьной форме девушка была образцом изящества и аристократии. Ровная осанка, высоко поднятый подбородок и при этом природная мягкость черт. Как на неё не заглядываться? И Рома заглядывался. Не боясь, когда она выступала на импровизированной сцене перед доской, покрытой молочными разводами мела, и украдкой, когда Милана в перерывах о чем-то болтала с одноклассниками, мило улыбаясь. Роме никогда не хватало смелости подойти и принять участие в беседе, ведь что он может сказать ей? Скорее всего отнимется предатель - язык, Рома от волнения что-нибудь уронит, кого-нибудь толкнет, а затем убежит от стыда подальше. К тому же, вокруг Миланы постоянно вился нахальный и язвительный Сашка словно чувствуя своё негласное право. Он без зазрения совести, словно невзначай касался ее рук, подходил так близко, как только можно в приличном обществе, и с ухмылкой что-то шептал ей на ухо. А она прикрывала рот рукой и тихо смеялась. В такие моменты карандаш в руке Ромы начинал давить на бумагу до скрипа, до рваных дыр, а рисунок замазывался и чернел. Испорченные листы приходилось вырывать. Иногда, Рома мог поклясться, он ловил насмешливые взгляды холодных, голубых глаз Сашки. Они словно говорили "Она принадлежит мне, не тебе. Сиди в одиночестве дальше, неудачник". Его бесстыдные руки на изгибе талии Миланы, его пальцы в золоте её волос, все это было ужасным оскорблением, которое Рома безмолвно терпел, старательно убеждал себя, что это лишь роль. Гнев выдавали лишь его светло-зеленые глаза, которые в минуты злобы темнели до оттенка еловой хвои. И лёд проскальзывал в его сузившихся зрачках. "Ты её недостоин! Разве сам не видишь? Мечта не может принадлежать никому!" Вот что хотел закричать мальчик прямо в лицо обидчику. Но какой-то внутренний, немой запрет удерживал его от необдуманного поступка, а ярость всё копилась обжигающим комком где-то под сердцем. А во время репетиций ему приходилось корчить из себя его друга. Этакого советника здравого разума, который должен удержать Ромео в реальности, не дать скатиться в пучину саможаления. Но выходило все не так…совсем неправильно. Ромео не требовалась помощь, да и сам Рома в образе Меркуцио не хотел ее давать, скорее напротив, толкнуть "друга" в самую пучину отчаяния. Чтобы он почувствовал себя на его месте. Чувства персонажа и самого измученного ревностью мальчика перемешались. На сцене он ещё худо бедно выговаривал свои реплики, хотя частенько сбивался под взглядами то Миланы, то Прокофьева, но после каждой репетиции Рома чувствовал себя настолько морально вымотанным, что мог найти в себе силы лишь добрести до туалета, и опустившись на холодный кафель, тупо уставиться в потолок, придаваясь нескончаемой рефлексии. ~***~ Любовь прикоснулась к его плечу ладонью, пропитанной едкой, черной ревностью. Ее пальцы все ещё оставались такими же призрачными, но в тот день налились неописуемой тяжестью, какая бывает в тучах перед грозой. На самом деле, мальчик лгал себе. Любовь никогда не молчит. Ее слова в шелесте крыльев голубей за окном, в едва уловимых дуновениях горького осеннего ветра, в шагах незнакомца по тротуару, в звуке одной единственной капли в пустом школьном туалете. Что за ритм она отбивает? Что хочет мне сказать? Не понимаю, черт побери! Рома раздражённо сбросил с плеча ладонь цвета позднего зимнего вечера. Любовь обиженно вздрогнула, поджала фарфоровые губы и выпорхнула в окно, оставив терпкий привкус разочарования и чего-то безнадежно упущенного. - Ну и зачем ты девушку обидел? Абсурд появился резко и неожиданно. Хотя, кто сможет твердо сказать, что до этого его здесь не было? - Не понимаю, что она от меня хочет. - А по моему, все ты понимаешь, - ухмыльнулся Абсурд, выкручивая напор воды в кранах на полную мощность, - И тебе это очень не нравится. Рома зашипел так, словно ему щедро насыпали соли на открытую рану. - Если она действительно думает, что я буду дальше…рисовать Милану после того, что происходило на сцене, то очень ошибается. Абсурд достал из потрепанного, то ли серого, то ли черного рюкзака перманентный маркер. Лизнул стержень, довольно кивнул сам себе и принялся что-то выписывать на двери кабинки. - А что она такого сделала? Это просто роль в школьном спектакле. Она даже не целовалась с этим лощёным красавчиком, как его там…ах да! Прокофьевым! Рома насупился ещё сильнее. - Не целовалась лишь по тому, что Марина Александровна против такого на репетициях. Но я то вижу, она сама к нему, - мальчик скрежетнул зубами, - ластится. Словно домашнее животное… как кошка какая-то. Абсурд фыркнул, всё ещё продолжая сосредоточенно чертить. - Ну а для тебя она совсем иное. Особенная, богиня, можно сказать. Совершенный идеал. - И что с того?! Да, идеал. Другое отношение лишь оскорбит. Все испортит. - А ты никогда не думал, что девчонки не любят когда с ними носятся? Что им не нужны безнадёжные романтики? Они влюбляются в роковых красавцев, которые о них ноги вытирают. И не поверишь, им это нравится. Если бы Рома мог, он бы колотил своего собеседника. До крови. Долго и больно, и не прекратил бы свою экзекуцию даже после хриплой мольбы прекратить. - Она не такая! И никогда не будет вестись на подобное! - Да что ты, правда? А как же Сашка? Сам говорил, он ей нравится без притворства. По настоящему. А он как раз из таких. Обаятельно грубый блондин. Высокий, голубоглазый. Картинка, а не мальчик! А теперь глянь на себя. Рыжий. Низкий хлюпик. И веснушки эти дурацкие, - каждое слово отдавалось ноющей болью где-то внутри Ромы, - Он обыгрывает тебя где-то на сто очков из ста. Да что там, на все двести, если быть точным. Мальчик хлюпнул носом и бессильно уставился в пол. - И что мне по твоему делать? - Для начала… Испорти-ка ты этим голубкам всю малину. Уже в среду будет генеральная постановка вашего театра абсурда. Рома несколько воспрял духом и ободренно произнес: - Ты предлагаешь… - О да, - в голосе Абсурда было злое наслаждение, - Сорви их поцелуй. - Но он побьет меня. Призрак тряхнул плащом и обернулся, внимательно смотря прямо в лицо Роме. - Если любишь, то не бойся боли. Рома почувствовал едкий запах. С дверцы туалета на него смотрела Милана. Черными, резкими линиями был вычерчен её изящный силуэт. Глаза хитрые, с тенью дьявольского огня смотрели пытливо прямо в душу. Маркер выпал из задрожавшей руки. ~***~ Ветерок ронял на сцену сусальное золото листвы, игрался с алыми ладошками клёна, взъерошивал волосы продрогших актёров. Милана зябко куталась в теплый кардиган из белой шерсти, узорчатый шлейф её платья развевался, а лепестки вплетенной в волосы живой розы трепыхались, словно стрекозиные крылья.   - О, если так, то, милая святая, Позволь губам молиться, подражая Моей руке; даруй ей благодать, Чтоб веры мне своей не потерять. Прокофьев выговаривал свою реплику быстро и скомкано, видимо предвкушая то, что должно было последовать за этим. На лице Миланы появился румянец и она дрожащим от смущения голосом ответила: - Недвижными святые пребывают, Хоть милость за молитву посылают. Публика в лице Марины Александровны и десятка учеников затаила дыхание. Сейчас случится то, чего все так ожидали, и так боялся сам Рома. От страха у него дрожали колени, а на лбу выступил холодный пот. Руки нервно сжимались, а в голове пролетали сотни вариантов исхода. И все они были просто ужасны, но часть из них тешило его самолюбие. Сейчас он, как настоящий рыцарь, защитит Милану, спасёт… - Не двигайся ж, пока не испросил я милости, - начал было Прокофьев, но резко сбился, уставившись мимо Миланы и удивлённо подняв брови. - Что ты творишь, дурак?! Но Рому уже было не остановить. Он, исполненный решимостью, высоко поднял голову и гордо шагнул вперёд. Вспыхни сейчас пожар, или начнись наводнение, он все равно остался бы на месте - невысокий, но величественный монумент. Памятник человеческой упёртости. Толпа горящих глаз колыхнулась, обдавая Рому волной недоумевающего шёпота и тихих смешков. С места, где сидела Марина Александровна раздалось рассерженное покашливание. Но мальчику было все равно. В его сознании существовала только эта сцена. Только он, Прокофьев и Милана застывшие в холодном свете прожекторов, как фигуры на шахматном поле. Бесстрашная пешка против короля, сражается за свою королеву. Он хотел было начать заготовленную заранее обвинительную речь, но в горле пересохло, а язык словно отнялся, и из Роминого рта вырвалось одно: - Вызываю… вызываю на дуэль! Сашка усмехнулся, отвернувшись от Миланы, на лице которой застыло выражение полного недоумения. - Меня что-ли вызываешь? Рома сглотнул. - Тебя…п..презренный. Прокофьев по привычке набычился. - Какой, какой? В глазах мальчишки, словно по спичке зажглось. Может быть, именно насмешливые слова Прокофьева на это повлияли, и не произошло бы всего, что случилось дальше. - Ничтожный, гнусный. Ты недостоин даже взгляда ее! Поди же прочь со сцены, ты вызван на дуэль. А не прийдешь, то трусом будешь ты презренным! В груди мальчишки часто забилось сердце. Нет, не от страха, а от душевного огня, непредназначенного для людей. Потерянный огонь, забытый, Рома горел им, все его сомнения плавились, страх, боль, всё исчезло, осыпалось пеплом, который тут же унес ветер, оставив после себя лишь чистое, оголённое, ничем не прикрытое, яркое чувство. В руке пешки острой сталью блеснул меч. Рома резко и даже как-то нервно сдёрнул с ладони перчатку и бросил ее к ногам остолбеневшего Прокофьева. Поначалу галдевшая публика испуганно умолкла. С каждой секундой это все меньше походило на розыгрыш или дурную шутку. Сашка нахмурился и напрягся, чувствуя внимание класса, ждущего его ответа. Но тут со стула поднялась Марина Александровна, очки съехали ей на нос, а большие, ясные голубые глаза растерянно распахнулись. - Так, дети, заканчиваем, заканчиваем. Представления не будет, - она произнесла это как-то дёргано и неуверенно, было видно, что она сама не знает, как поступить. - А вы, - она указала дрожащим пальцем на мальчишек, - Живо ко мне в кабинет! Рома бросил взгляд на Милану. На ее щеках выступили красные пятна, ладони крепко сжимали кардиган. Она догадалась. Рома позволил себе улыбнуться на прощание. Словно уходил навсегда и видел ее в последний раз. Так же тепло и открыто, как однажды ему улыбнулась она. В день их первой встречи. Милана заметила. И может быть поняла. Она даже сделала пару шагов в его сторону, пока ее не остановил голос разнервничавшейся Марины Александровны: - А ты, Милашевская, иди домой. Рома отвернулся, и выпрямив спину пошел за Сашкой. Он не чувствовал себя виноватым, напротив, впервые в жизни он был поразительно счастлив. Любовь, пламенем кленовых листьев коснулась его плеч.