Персик, закатившийся в вишнёвый сад

             Думал, что я был готов к тому, что именно мне придётся умертвить папу. Думал, что это будет проще, ведь он в Атлантиде, он был в безопасности, вдали от личного изверга, вдали даже от праха своего мучителя. Думал, что ему исполнится хотя бы лет сто, а то и больше, прежде чем мне придётся сделать это, дабы младшие не пачкали свои руки. Но метка не дала им расстаться надолго.              Пока был с младшими и с дедушкой и бабушкой – держался. Пока прощался с ними – держался. Пока говорил с Лиамом, обещая и дальше обучать его, если будет такое желание, – держался. Пока плыл – держался. Пока занимался вопросами, возникшими в моё отсутствие – терпел. Но дома сохранять хладнокровие в разы тяжелее.              Уже поздний вечер, а потому после ванной сразу иду в свою комнату на чердак, падая на кровать. Вино давно стоит в полках вместо вещей и одежды, а потому нитями притягиваю целую бутылку, тут же откупоривая. Пью сразу из горла, терпя горечь. Сколько бы ни пил, не понимаю, как папа мог искать в этом спасение, ведь после становится хуже. Только короткое забвение, которое пропадает слишком быстро.              Макушку каштановых волос замечаю не сразу, лишь когда парень поднимается на ступеньку выше.              — В-вы в порядке? — спрашивает парень, смотря на меня зелёными глазами.              — В норме. Иди к детям, а то они потеряют тебя.              — Они у-уже давно с-спят, — не отстаёт Арсений, так что я просто приподнимаюсь на локтях, практически сев на постели.              — Ты чего-то хотел? — Я устал, а потому проще задать такой слегка грубый вопрос и выслушать, нежели чем уснуть раньше времени от выпитого, ожидая, пока парень решится задать вопрос или что-либо сообщить.              — П-подумал, что Вам н-нужна ком-мпания.              — Выпьешь со мной? — удивлённо спрашиваю, ведь ещё не видел, чтобы он пил или хотя бы пригубил алкоголь.              — Если то-только немного.              — Разумеется. — Я бы и сам много не позволил. Всё-таки дети могут проснуться, а им не следует видеть пьяного родителя.              Чуть дрожа, Арсений проходит в комнату. Приглашаю к постели, и он присаживается, впервые так близко ко мне. Обычно он старался быть подальше от меня, а потому нарушение нашей дистанции, ещё и с его стороны, удивительно для меня, хоть и приятно. Только вот… Честно, я не знаю, что должен делать в такой ситуации. Хочу наброситься, хочу поставить на него свою метку, хочу всем показать, что омега принадлежит мне, но держу себя в руках. Не хочу, чтобы кто-то ещё повторил судьбу моего родителя. Да и я не мой отец. Выдержу, не хрустальный.              — З-знаете… — первым начинает Арсений, чуть отпив из бутылки. — Тётушка всегда обнимала меня, когда мне было грустно или же больно… Б-быть может, я… — стесняясь, всё ещё побаиваясь, омега предлагает нечто подобное. И мне это известно, ведь чувствую это всем своим естеством. — Быть м-может, я могу Вам т-так же помочь?              — Разве ты не боишься меня?              — Вы н-нас спасли… Это м-меньшее, что я м-могу сделать…              — Уверен? — Расставляю собственные руки, совершенно не надеясь на то, что омега и правда будет в моих объятиях.              Вместо ответа омега несмело залезает на постель с ногами и падает в мои раскрытые объятия, словно пускает ситуацию в свободный полёт, на авось. Но я не отказываюсь. Мы с папой тоже обнимались, и когда было грустно и страшно, и когда просто радовались. Просто чтобы чувствовать друг друга. Арсенька дрожит, почти как папа, но если от родителя несло сплошным страхом, то вот от этого парня страх идёт с другим чувством. Впервые ощущаю такой…              Это не нечто негативное, скорее, ожидание неизвестности. Стараюсь как можно мягче сжимать его в своих руках, но всё равно крепко сжимаю его волосы на затылке, пока другую руку веду по его спине. Его талия со спины полностью помещается в мою ладонь с пальцами, а потому боюсь поломать столь хрупкое тело. Не понимаю, как у отца вообще рука поднималась на папу? Одно неверное движение, одно неуклюжее сжатие – и всё, кости омеги сломаны.              — Папа тоже обнимал меня… По любому поводу… А в этот раз даже не узнал меня… — Не понимаю, зачем делюсь этим с ним. Просто хочется хоть кому-нибудь высказаться, поделиться с кем-нибудь своими чувствами и эмоциями.              Арсенька молча слушает. Только по-кошачьи мурлычет, выпустив свои уши и хвост. Позволяю ему удобнее устроиться на моих ногах, попутно укладываясь на подушки. Позволяю ему самому решить, хочет ли он лечь на меня, и он укладывает свою голову на мою грудь, всё так же мурлыча.              — Я думал, что спасу папу от него, но не смог сделать даже этого… Не понимаю, на что я рассчитывал?              — Вы х-хотели сделать к-как л-лучше. И у Вас п-п-получилось, пусть и ч-частично. Уверен, г-господин Лео бы-был счастлив вдали от Ва-вашего отца.              — Был… Недолго, но был… — Не думаю, что стоит рассказывать Арсению, что именно я умертвил папу. Боюсь, что если скажу это вслух, то это окажется правдой. Мне проще думать, что он где-то там, далеко, живёт себе счастливой жизнью, нежели чем о том, что теперь его прах покоится в земле.              — З-значит, Ваши ста-старания не прошли д-даром… Ваши с-силы не потр-р-рачены в пустую…              — Да как же? Отец всё равно отнял у нас папу…              — Лучше так, чем если бы он продолжил мучаться. Я бы тоже выбрал такую судьбу, если бы у меня с Марком были взаимные метки. Просто не выдержал бы… — Подозревал, но всё же отрицал то, что и Арсений думал о своей собственной смерти.              Для меня это такой странный факт… Почему общество вообще доводит омег до подобного? Даже сейчас в Эребсии не все приняли факт того, что омег обижать нельзя. И наказания не боятся, хотя довёл наказание за изнасилование вплоть до смертной казни. К сожалению, мне никто так и не смог рассказать нормально о том, что чувствуют омеги в подобном состоянии. Разлука с взаимнопомеченным… Даже сейчас это сочетание звучит для меня как угроза, как то, чего стоит опасаться и от чего отгородить других.              — Это настолько тяжело?              — Даже не знаю, с чем сравнить… — без заикания говорит Арсений, а я радуюсь как дурак, ведь он не заикается лишь тогда, когда находится рядом с детьми или чувствует себя в безопасности. И сейчас он в моих руках. И ему спокойно. — Пожалуй, это настолько же тяжело, как и терять кого-то дорогого… Желание вернуть кого-то настолько же велико, как желание у взаимнопомеченных избавиться от наваждения. Жаль, что м-метки на телах не уточняют, х-хотят ли их носители чего-то подобного.              — Было бы просто замечательно, если бы всё было именно так. Или и вовсе без меток… Если бы оба могли выбирать…              — З-звучит как утопия.              Больше не говорим ни слова. Я просто тихо пускаю пару слезинок, более не в силах сдерживать себя. Сейчас я понимаю, почему дедушка Элеонор говорил, что он устал быть сильным. Это действительно тяжко. Особенно когда некому поддержать. Но это мой косяк. Я сам отгородился ото всех, и от родных в том числе. Сам решил, что папе будет лучше, если ничего не будет напоминать об отце. Сам решил никогда более не возвращать его в Эребсию. И в итоге профукал время, которое мог бы провести с ним… И не только с ним, с младшими тоже. И если с Лиамом ещё видимся, пока он в Эребсии, то с остальными – нет.              Не замечаю, как начинаю засыпать под мурлыканье Арсеньки. Он успокаивает меня. Его присутствие рядом – умиротворяет. И дети его совершенно не мешают, наоборот, без них дом совсем был пустым. Веду носом по его каштановым волосам и мягким ушкам, вдыхая запах персиков. От омеги больше не пахнет сыростью подвала, только моим шампунем и его собственным феромоном. Только сейчас он чуть смешивается с моим, буквально на чуток.              — К-коул…              — М?              — М-могу я сделать г-глупость?              — Какую?              Вместо ответа Арсенька чуть тянется ко мне. Алкоголь совсем легонько вскружил голову, но я совершенно пропускаю момент, когда наши губы оказываются прижатыми друг к другу. Мгновение — и он уже облизывает своим едва шершавым языком, оставляя немного слюней на верхней губе. Глаза чуть прищурены, но смотрят прямо. Осознаю, что если не оттолкну сейчас, то как раньше точно уже не будет. Впускаю его язык, тут же подхватывая своим. У меня нет опыта в подобном, потому больше повторяю за ним, совсем немного слушая свои инстинкты.              Поцелуй выходит совсем неуклюжим: я – неумеха, и Арсений, всё ещё стесняющийся своих действий, но уже не такой скованный при мне. Впрочем, это и поцелуем назвать сложно, ведь мы больше изучаем друг друга, пробуем на вкус. И чем дольше мы это делаем, тем сложнее сдерживать себя в руках. Слишком уж вкусно пахнет от омеги. Понимаю, что если продолжу, то уже не остановлюсь. Просто не смогу. Руки уже обвились вокруг талии омеги, тогда как между ног всё напрягается от прилива крови и чувств.              — Ты уверен? — спрашиваю, стоит нам оторваться друг от друга.              — В-вот и у-узнаем.              — Нет. Так не пойдёт. — Второй раз всё же отворачиваюсь от него. — Что будешь делать, если в будущем начнёшь жалеть об этом?              — Что? — Не хотел оскорблять его, но, судя по чуть набежавшим слёзкам и побелевшему лицу, именно это и сделал.              — Давай лучше подождём. — Глажу его по щеке, стараясь хоть как-то успокоить. — Не хочу травмировать тебя.              — А как же… Разве Вам не больно?              — Будет куда больнее, если сорвусь: тебе – физически, мне – душевно.              — Т-тогда к-как?              Совершенно не ожидаю, что одна из его рук опустится на мою промежность. Ладонь слишком мягко, чуть дрожа, хватается за мой привставший член. Естественно, я отзываюсь, но руку омеги всё же убираю. Возможно, этому его научил Марк, но я – не он. Я не хочу быть насильником омеги, не хочу причинять им боль.              Видимо, видя мою нерешительность, Арсений сам перехватывает мою руку и прижимает к своему паху. У него тоже встал. Удивительно даже. Он так боялся всех альф вокруг себя, в том числе и меня, нашедшего его в подвале дома львов-оборотней. А теперь, смущаясь и алея, он ведёт себя куда раскованнее, чем вообще был при мне или ком-то ещё. Всё же моя выдержка даёт трещину. Убрав недопитую бутылку подальше, полностью переключаюсь на Арсения.              — Можно кое-что провернуть. Только помни, что я не обижу тебя.              Выпустив немного чёрных нитей, освобождаю нас от штанов ровно настолько, чтобы можно было обхватить наши члены и совсем немного протолкнуть внутрь омеги. Продолжаю обнимать да прижимать к себе, пока нити делают своё дело. Стараюсь всё делать как можно мягче и без явного напора для омеги. Всё-таки он тоже пережил сексуальное насилие, а значит, его может напугать любое неверное движение. А если подумать, то и не только это: взгляд, дыхание, тень. Абсолютно всё.              Осторожничая, практически теряю себя. Понимаю, что мы не истинные, но тянет так, как будто мы ими и являемся. Интересно, чувствовал ли отец нечто подобное к папе? Или это было чувство, в разы превышающее того, что я испытываю сейчас? Или это было простое помешательство? Иначе почему он поступал так, как поступал? Я же могу сдерживать себя, могу не есть людей. Так почему он не делал того же для папы? Поступи он так же, то и папа бы смотрел на него так же, как Арсений сейчас на меня – с желанием.              Долго об этом не думаю. Да и зачем, когда прямо сейчас держу в своих руках чуть постанывающего Арсения? Смотрю на его лицо и, не увидев ни одного намёка на неприязнь, уже сам становлюсь инициатором поцелуя. Омега всё такой же сладкий, каким был и в первый поцелуй.              Всё же не выдерживаю и, чуть приподнявшись, мягко укладываю омегу под себя. Нависая над ним, не разрываю поцелуй, продолжая массировать все чувствительные места внутри него. Только руки добавляю, почти снимаю его бежевую тунику, пока исследую его вздымающуюся грудь.              — М-можете добав-вить е-ещё. — Снова он заикается. Мне больно это слушать, а потому снова и снова покрываю его губы поцелуями.              — Нет.              — М-мне мало.              Увеличиваю совсем на чуток, чтобы успокоить Арсения, смотрящего на меня чуть мутными от желания глазами. Ему всё ещё страшно, но уже не настолько, как было перед Марком и передо мной в первые дни. Кожей ощущаю его желание, отчего внутри всё трепещет. А от мурлыканья, что прерывается редким мяуканьем, так и вовсе переворачивает всего меня с ног на голову.              — А теперь?              — Л-лучше.              Продолжаю целовать уже не только его губы, но и всю кожу, до которой могу дотянуться, но снова сравниваю его с папой, его искусанную в кровь шею, шрамы на ключицах. И как метка иногда воспалялась, а отец упорно лечил её. Не хочу, чтобы нечто похожее носил и Арсенька. Да и шрамы, оставленные Марком, так и не сошли до конца, сколько я ни старался. Вспоротый некогда живот снова вызывает мурашки, но член не падает. Наоборот, я уже близок к развязке. А остальные шрамы практически ушли, так что и на глаза не попадаются.              Кончаем почти одновременно, тяжело дыша друг на друга. Сперму вовремя подхватываю нитями, собирая в отдельные мешочки. Оба вспотевшие, а Арсений ещё и намокший внутри. Естественная смазка выделяется, что не может не радовать. Но я не забываю, что это реакция тела, не головы.              — Ты как? — беспокоюсь за омегу, ведь кто знает, как он отреагирует на что-то подобное.              — В-всё х-хорошо… М-мне правда хорошо… А В-вам? — почти без заикания, но с паузами шепчет Арсений, кое-как восстанавливая своё дыхание.              — Мне тоже.              Устраиваюсь поудобнее между раскрытых ног омеги, но не вхожу своим членом в него. Просто укладываюсь на его юношеское тело, утыкаясь носом в его шею. Сейчас от него больше пахнет мною, но не перебивает запаха персиков. А ягода мёртвых, аналог современной вишни, совсем легонько и аккуратно перемешалась с персиком. Благо, что не весь мой запах вишнёвого сада.              Впервые расслабляюсь настолько, что засыпаю практически моментально. Последнее, что понимаю, так это тоненькие пальчики с мягкими подушечками, что сначала укрывают одеялом, а после и поглаживают по волосам. Так тепло и по-домашнему… Так легко и спокойно…              Не хочу, чтобы этот миг заканчивался.