Ветер

Прошло уже очень много времени с того дня, как твои глаза цвета лиловой сливы впервые с ненавистью пронзили меня насквозь. Готов поклясться, что ещё секунда — и вся округа вспыхнула бы самым жарким пламенем, поедающим все живое на своем пути. Твои пухлые губы алого цвета часто вздрагивали, пытаясь приоткрыться и выпалить в мою сторону что-то дерзкое, обжигающее, но я умело затыкал твой ротик очередным напором грубых слов, тесня твое тельце все сильнее и сильнее, пока оно окончательно не уперлось о ствол дерева. Дрожь. Ты дрожала, вздрагивала, но далеко не от северных ветров, пронизывающих до самых костей, да и точно не от страха. Слишком уж ты смелая. Ты дрожала от неизвестности, от переживаний и контрастных эмоций, нависших над твоей чистой душой. Может, именно это меня в тебе и привлекло — твоя непредсказуемость, смешанная с долей отчаяния и диким безумием. Грубиянка. Вот, кем ты всегда для меня была. Выросшая среди высоких дворцов с кучей прислугой и родителями, выполняющими все твои прихоти, ты привыкла добиваться всего любой ценой. Идёшь по костям к заветной цели и в конечном итоге получаешь желанное. Я никогда не понимал подобного образа жизни, да и не смогу этого сделать. Не в силу своих знаний или опыта, а скорее в силу жизни и статуса, определяющего род моей деятельности. Ты часто спрашивала, как же складывалась моя жизнь за всё время, и всегда ты получала вновь и тот же самый ответ, от которого твое милое личико кривилось от недовольства. Ты смотрела на меня с укором, стоило мне заикнуться о бесчисленных войнах, препядствиях и ранах, ты не понимала этого. Ты была до тошноты правильной. И меня это раздражало. И так раз за разом, от ситуации к ситуации, пока я в конец не смирился с этим. Пока не полюбил тебя за это. За это неумение держать язык за зубами, за этого строптивого зверя, который никогда не дремал в твоей творческой натуре. За твою прямоту, черствость и соплетенное с ней бескрайнее переживание. Теперь ты переживала и за меня. И сейчас, гладя твои шелковые волосы цвета молочного шоколада, я задаюсь очередным вопросом — что же я нашел в тебе, в грубиянке? Такой хрупкой, но сильной. Грубой, но поддающейся ласке. Такой...покорной. Покорной только мне. Ты смотришь на звёздное небо в ночи, прижавшись плечом к моей груди, и ни о чем не думаешь. Сейчас ты улыбаешься, наслаждаешься этими мимолетными мгновениями, пока никто не видит. Никто, кроме этого огромного лунного шара и звёзд. И ты счастлива. Счастлива рядом с тем, кого ненавидела больше всего. Кого презирала до самого последнего момента. Кого была готова убить, утопить, сжечь и забыть навсегда. В этом и была твоя настоящая сущность, твоя стихия. Не мирное течение, а буйство, неукротимость, неконтролируемость. Это я в тебе любил. Ненавидел. Презирал и обожал одновременно. Как и ты во мне все то же самое. Грубияны, верно? Вот кем мы являлись с тобой. Но ты встаешь, дав понять, что время всякого очарования подходит к концу. Твое стройное тело сгибается надвое, и я чувствую горячее дыхание на своей коже, так отдающее лавандой. — Позволь, я скажу тебе кое-что: ты любишь меня за то, за что и ненавидишь. И она уходит. Делает точно так же, как и делала всегда — нежно касается ладонью обезображенной стороны лица и мягко целует, едва касаясь моих губ, словно опасаясь обжечься. Её образ постепенно сливается с чернотой этого места, а я понимаю лишь одно — скоро этому придёт конец.