Герои Юньмэн Цзян и разврат в Облачных Глубинах

Все самые дурацкие затеи начинаются с Вэй Усяня. Все самые интересные затеи начинаются с Вэй Усяня. Цзян Чэн давно уже смирился с тем, что две эти категории зачастую совпадают. Ворвавшись в его жизнь ураганом, ожившим хаосом, Вэй Усянь как-то совершенно незаметно стал неотъемлемой её частью. Поселился на расстоянии вытянутой руки и даже ещё ближе — и Цзян Чэн сам удивлялся тому, насколько это ощущалось правильным. «Ещё ближе». Обычно, если идея Вэй Усяня выглядит более дурацкой, чем интересной, его инициативу лучше пресекать — исключений из этого правила Пристань Лотоса знала считанные единицы. Впрочем, об этом конкретном исключении — не знала, да лучше бы и никогда не узнала. Бесстыдство Вэй Усяня не имело границ — никто другой, наверное, не смог бы предложить по-дружески разделить ту сферу жизни, что обычно открыта лишь супругам и спутникам на пути самосовершенствования. Никто другой не смог бы так убедительно говорить, что удовольствие — это всего лишь удовольствие. И правда ведь — если целоваться с Вэй Усянем так же приятно, как с девушками из пристани, почему надо бегать к ним и рисковать? Границу дружеской взаимопомощи они пересекли уже давно — и видит небо, если бы Вэй Усянь хоть полунамёком дал понять, что для него в их взаимоотношениях что-то изменилось помимо самой этой близости, он бы лишился её тут же. Но нет, для этого бесстыдника не изменилось вообще ничего. Это успокаивало — и позволяло идти дальше, ещё дальше. До самого конца. Что конца может не быть вовсе, Цзян Чэн понял уже в Облачных Глубинах — благодаря Не Хуайсану и его коллекции весенних картинок. К этому моменту подобные перспективы уже перестали пугать, лишь вызывали интерес. Развлечения обрезанных рукавов? Почему бы и нет, если это приятно! Удовольствие — это ведь всего лишь удовольствие, и какая разница, с цветочной девой или с Вэй Усянем. Разница лишь в том, что весенние девы опытнее, а потому с ними куда приятнее — зато с шисюном проще и понятнее. Да и в том, чтобы принимать гостей на заднем дворике, оказалась своя прелесть. Но бесстыдность Вэй Усяня, конечно... В их близости было одно-единственное нерушимое правило: о ней не должен никто узнать. И, конечно же, Вэй Усяню невероятно нравилось ходить по грани его нарушения. Не то чтобы сам Цзян Чэн категорически не видел в этом своеобразного удовольствия — но вот это уж точно было слишком! Да, вчера, после того, как они впервые полноценно разделили ложе, он пообещал, что сегодня вечером они поменяются местами — но тогда они и понятия не имели, что Не Хуайсан решит устроить попойку! Сейчас же, когда из находящихся в сознании остались только двое стойких юньмэнцев, Вэй Усянь решил залезть в штаны к своему шиди прямо в полной пьяных тел комнате. Конечно же, тот был не настолько пьян — уж точно не больше самого Цзян Чэна, — чтобы действительно не понимать, что делает. Но они оба были уже недостаточно трезвы, чтобы мыслить здраво. — Ну же, Цзян Чэн, — на грани слышимости шепчет Вэй Усянь, привычно обхватывая ладонью ещё мягкий янский корень, — ты вчера так сладко стонал, что мне просто не терпится самому попробовать. Это игра, красивая развратная игра, какую очень любит шисюн — и которую следовало бы пресечь в зародыше. Но тяжесть чужого тела на коленях и знакомая рука в штанах вместе с бурлящим в крови вином заставляют забыть об осторожности. А уж когда Вэй Усянь достаёт из рукава масло... — Ты с самого начала это задумал, — Цзян Чэн не спрашивает — утверждает, жестко хватая того за волосы, чтобы посмотреть в его наглые бесстыжие глаза. А этот бесстыдник и не пытается оправдываться — ухмыляется довольно, выгибается, открывая шею, буквально провоцируя на укусы. Удержаться — невозможно, и под ухом, где её скроют волосы, расцветает алая метка. И всё же полностью расслабиться и отдаться удовольствию не получается — но в голову Цзян Чэна закрадывается идея небольшой шалости. Добраться смазанными маслом пальцами до сомкнутой хризантемы, не снимая с Вэй Усяня штанов, сложно, но сдавленный довольный стон шисюна с лихвой окупает неудобства. Вряд ли тому действительно приносит удовольствие сам процесс, но вот ощущение опасности от того, что их в любой момент могут увидеть — несомненно. Тугие задние врата под пальцами не ощущаются как что-то, способное впустить в себя янский корень, но Цзян Чэн помнит вчерашнюю близость и слегка разводит пальцы. Поддаются. Медленно — непонятно, как вообще нетерпеливый Усянь вчера справился с этой задачей, — но поддаются. Чтобы достать глубже, до скрытой внутри точки удовольствия, приходится прижать Вэй Усяня ещё ближе к себе и неудобно вывернуть руку — но вид закушенной в попытке сдержать стоны губы и ощущение того, как шисюн сам насаживается на растягивающие его пальцы, того стоит. И, несмотря на то, что его собственного корня Ян сейчас касается только прижатое к нему через несколько слоёв одежды естество Вэй Усяня, а руки того лишь сжимаются мертвой хваткой на плечах шиди — Цзян Чэну нравится происходящее. Нравится видеть, как всегда уверенный в себе Вэй Усянь полностью теряет контроль и способен лишь молить о продолжении удовольствия. И когда в задних вратах свободно движутся уже три пальца — он вынимает руку и хлопает шисюна по бедру, чтобы тот поднимался. — Ты чего? — проходит не меньше пары десятков мяо, пока Вэй Уссянь понимает, что произошло. — Не здесь, — тон не предполагает возражений, и Цзян Чэн наслаждается обиженным стоном Вэй Усяня. А что думал? Не станут же они и правда предаваться играм тучки дождя при стольки — пусть и спящих, — свидетелях. Пробираться в свои покои после наступления комендантского часа, не попадаясь на глаза ланьским патрулям, им доводилось уже не раз, да и бегать по Пристани Лотоса с полувставшими янскими корнями приходилось — но вот Вэй Усяню, с растянутыми и влажными от масла задними вратами, явно сейчас непривычно, это видно даже по походке. От одной мысли об этом естество Цзян Чэна твердеет ещё сильнее. В итоге выдержки хватает лишь на то, чтобы прилепить на дверь заглушающий талисман — и после этого тут же вжать Усяня лицом в стену, одной рукой пытаясь снять штаны сразу с обоих. Задние врата ощущаются иначе, чем женское лоно — но задумываться над этим нет никакого желания, потому что ему хо-ро-шо. Не только от того, как туго сжимает его Вэй Усянь — от его стонов, наконец-то звучащих в полный голос; от вида его запрокинутой головы и царапающих стену пальцев; от того, как тот самозабвенно отдаётся своему шиди, ничуть не стесняясь своего удовольствия. Целоваться через плечо не очень удобно, но силы воли на то, чтобы хотя бы развернуть Вэй Усяня к себе лицом — нет. Впрочем, и в том, чтобы сплетать языки, почти не соприкасаясь губами, есть что-то порочно-приятное. Когда шисюн всё же стаскивает с себя штаны полностью, Цзян Чэн не отслеживает — но тут же пользуется возможностью подхватить того под бедро, раскрывая сильнее и входя глубже; вбиваясь по самое основание и наслаждаясь невнятными мольбами «пожалуйста-шиди-ещё-только-не-останавливайся!» Сияющий пик накрывает с головой совершенно неожиданно, и только излившись глубоко внутрь, Цзян Чэн задумывается, что, наверное, этого делать не стоило. Впрочем, как только он слегка отстраняется, выскальзывая из задних врат, то берёт свои так и не произнесённые извинения назад — картина алой раскрытой хризантемы в жемчужных каплях семени определённо стоит будущих недовольств Вэй Усяня. Мелькает мысль собрать эти капли языком, но тут же отбрасывается как слишком уж непристойная. Три пальца внутри, ладонь на янском корне и сомкнувшиеся на кончике уха зубы — этого вполне хватает, чтобы Вэй Усянь последовал за ним. — Эй, я, между прочим, не стал вчера изливаться внутрь! — обида в голосе столь наиграна, что у Чзян Чэна мелькает мысль — а точно ли Усяню это не понравилось? — В следующий раз можешь последовать моему примеру, разрешаю, — усмехается он, подхватывая шисюна под руки. Цзян Чэн действительно не против. Ему любопытно, каково это — ощущать в себе чужое семя. Ему в принципе любопытно, а что ещё можно сделать друг с другом на ложе.