Отражение

— Давно его знаешь? Мэй вздрогнула, когда ронин прервал долгое молчание, отложила в сторону иглу и нитку. Свежий шов на порванном в лесу рукаве, ровный и почти незаметный, умело маскировался под вышивку. Тратиться на другое кимоно было бы неразумно, приходилось осваивать новые навыки.  — Кадзу, — уточнил Масамунэ, словно вопрос мог касаться кого-то еще. Гейши по большей части не могли похвастаться подобными знакомствами: синоби редко посещали чайные дома, а если и посещали, то делали это инкогнито. В домах искусства убийц не жаловали.  — Недавно, — ответила она настороженно и сразу пояснила: — Но я ему доверяю. Ронин вдумчиво протер лезвие меча, поймал на кромку луч света — и снова взялся за точильный камень. Провел широким краем по шершавой поверхности раз, другой и остановился.  — Глаза у него… злые. Первым порывом Мэй было возразить ему, но она с огорчением вспомнила, что при знакомстве тоже отметила в нем эту неприятную черту — и осеклась. Со временем воспоминания поблекли, сменились новыми и более яркими. В голове неизменно возникал образ улыбающегося, безобидно подтрунивающего над юной лисицей Кадзу; прежний - истерся, позабылся. Кадзу — друг… У друзей злых глаз не бывает. Масамунэ тем временем продолжал, будто рассуждая сам с собой.  — Словно и не людские, — прозвучало нехорошо, предупреждающе, и Мэй внутренне содрогнулась, поймав себя на похожей мысли. Давней, задвинутой в самый дальний ящик…  — Как думаешь, скольких он убил? — ронин продолжал, не ждал от нее ответа. — И сколькие действительно этого заслуживали?  — К чему ты клонишь, Масамунэ?  — Зеркало при тебе? — проигнорировав вопрос, уточнил ронин. — Не забывай брать его с собой, Мэй, — и он вернулся к своему занятию. Кицунэ, чуть замешкавшись, тоже потянулась к иголке. Свободная рука сама собой, против воли нащупала в складках кимоно округлую рамку, погладила холодную ровную грань, словно зеркало могло объяснить загадочное поведение ронина. Дверь скрипнула, пропуская внутрь вернувшего с охоты Кадзу. В кулаке он держал пару освежеванных кроличьих тушек. Стряхнул у порога снег с сапог, сбросил с плеч плащ. Улыбнулся поднявшей на него взгляд Мэй. И сверкнул такими непривычно злыми глазами — словно пелена спала. Девушка испуганно моргнула, прогоняя видение. Кадзу тем временем вошел внутрь и, вытащив широкий охотничий нож, принялся обрабатывать и очищать наспех разделанное мясо. — Голоден? — пытаясь отстраниться от неприятных мыслей, спросила его Мэй. Синоби качнул головой: — Нет, — и Масамунэ остановился словно невзначай, едва успев занести над камнем меч. Кадзу продолжил из-за спины, не оборачиваясь: — Это вам. Может, останется на утро, — и ронин невозмутимо продолжил работу.  — Значит, завтра отправляемся в дорогу? — скрашивая неловкость, поддержала разговор Мэй. — Но Сатоши не закончил со своей задачей.  — Догонит, — успокоил ее Кадзу и подсел к огню. Кроличьи тушки, уложенные на лопатку полукругом, как инь и ян, синоби отправил на огонь. Мэй, опасаясь поднять на него глаза, старательно делала стежок за стежком. Стыд за беспочвенные сомнения постепенно сменялся гнетущим щекочущим подозрением; в голове то и дело всплывали слова хранящего гордое молчание Масамунэ. Зеркальце в кармане неподъемным грузом тянуло к земле. Утром до отъезда, предвещавшего долгие дни в дороге под открытым небо, Мэй решила принять ванну, а, выйдя из бани, обнаружила приготовленный завтрак и мирно беседующих за едой Кадзу и Масамунэ. Брошенные накануне слова ронина и ее собственные подозрения померкли, незначительные и ненастоящие. На душе полегчало. Кицунэ присела в стороне, расчесывая длинные влажные пряди. Кадзу удачно расположился к ней лицом, и Мэй, дабы удостовериться, что вчерашнее помутнение ушло, заставила себя поднять на него глаза. Он как раз прикончил кроличью лапку, но вместо того, чтобы выбросить кость, раздробил ее коренными зубами и проглотил осколки. Она даже встряхнула головой — не померещилось? Синоби заметил ее реакцию и, кажется, смутился.  — Привычка, — объяснился он. — Порой выбирать не приходится, никогда не знаешь, в какую передрягу попадешь. Нужно копить силы. Мне приходилось пробовать и кое-что гораздо хуже…  — Поешь, Мэй, — кивнул на место подле себя Масамунэ. — Путь не близкий… Кадзу, будучи негласным проводником, маячил впереди, Масамунэ и Мэй шли по его следам, чуть отставая. Едва синоби скрылся за пригорком, ронин схватил ее за рукав, подтянув ближе, и шепнул на ухо:  — Зеркало при тебе? Мэй вздрогнула.  — Я не стану, — категорично мотнула головой девушка, опасливо бросив взгляд в сторону мелькающей между стволами деревьев макушки. — Прости, Масамунэ, но это глупости. Это невозможно. Он… совершенно нормальный. И это Кадзу.  — Возможно, — удивительно покорно согласился Масамунэ.  — Он прожил всю жизнь среди других синоби! — взволнованно прошептала Мэй, замедлив шаг.  — Кто-то — прожил, — вновь не стал спорить ронин.  — Рейки желают мне смерти, а он помогает.  — Возможно, он умнее, — предположил Масамунэ. — Возможно, у него есть план… Сильный екай определит сородича с одного взгляда. Мэй вспомнила вечер около «Белой цапли», цепкий взгляд пленника и удивительную наблюдательность, что он проявил. Если он так легко разоблачил майко… Нет. Мэй замерла, предпринимая последнюю доступную попытку.  — Он живой! — воскликнула она чересчур громко. — Он теплый, в конце концов, я его целовала! Масамунэ тоже остановился, внимательно сканируя ее взглядом, и кицунэ почувствовала, как заливается румянцем. В голове это звучало, как хороший аргумент…  — Одержимые не мертвы — физически, — объяснил он ласково, словно сочувствуя. — Просто настоящая личность погибает, уступая место захватчику.  — Нет, ты не прав, — Мэй затрясла головой, словно не желая больше слушать. Сделала шаг назад, отвернулась, подавляя детское желание заткнуть уши. — Ты охотишься на них долгие годы, и тебе везде мерещатся призраки и рейки.  — Тогда почему ты боишься посмотреть в зеркало? Он выжидающе положил ладонь на рукоять меча. Кадзу почти скрылся среди черно-белых стволов, хитро сплетенных голых ветвей, только слабо поскрипывал снег, эхом разлетаясь по лесу. Мэй опустила плечи, чувствуя, как прежде призрачные и слабые сомнения, набирая мощь, захватывают ее разум, и кожа покрывается мурашками. Тишина зазвенела в голове, как после удара в колокол. И правда, почему? Она взяла в руки зеркало и подняла глаза на застывшего в напряжении ронина, чувствуя, как сердце толкается в горле, пробивая себе путь наружу. Масамунэ хмуро кивнул.