Валькион

      Лежа на кровати, она обращает взор в одну точку. Взгляд молодой женщины с трудом фокусируется на винтажной позолоченной люстре, скользит по причудливым цветам, что стоят на подоконнике, по виднеющейся за оконным стеклом залитой солнечным светом поляне. Ее комната совсем не изменилась с тех пор, как она пробудилась.       Привкус крови на языке заставляет ее невольно сглотнуть, подавив накатившую тошноту. Прикрывая глаза, она неловко переворачивается на бок, когда шелковое одеяние сбивается в ее ногах, противно прилипая к пылающей жаром коже.       Лучше бы она никогда не пробуждалась.       Эрика впервые ненавидит себя. Ненавидит настолько, что хочется вцепиться в собственные волосы и рыдать, рыдать от безысходности и пустоты, что обволакивает ее подобно плотному кокону, не давая дышать. Ком подступает к горлу, а горячие капли оставляют мокрые дорожки на щеках, из-за чего голова начинает кружиться лишь сильнее, а глаза неприятно слипаются.       Видел бы ты меня такой…       Неуклюже перевернувшись, она зябко кутается в тонкое хлопковое одеяло, ощущая как болезненно-белая ткань прилипает к ногам и сбивается в тяжелый ком. От нее отвратительно пахнет хлором и спиртом, запах забивается в ноздри и попадает в горло, оседая неприятным горьким осадком на стенках и заставляя морщиться.       Оно такое чистое, а ей кажется, что лежит в луже крови, в вязкой противной жиже, отдающей железом на языке и щекочущей обоняние. Хочется откинуть прочь скрученную узлами ткань, но она ощущает, как слабость накатывает, не давая выбраться и обволакивая мир бездушной тьмой.       Я помню его крик. Его кровь на моих руках, они по локоть в крови…       Она нервно сглатывает и слегка мотает головой. Она должна проснуться, вырваться из оков, подняться навстречу солнцу Элдарии, но она сама не хочет, осознавая, что никогда больше не сможет, ибо ее жизнь превратилась в существование.       Ее светило погасло, когда закрылись солнечные глаза, что отражали высшее счастье, что она была с ним в последние минуты. Когда она держала в своих руках горячую, покрытую большими мозолями из-за длительных тренировок на мечах, но такую крепкую и надежную руку, рыдала, как сама не своя.       Солнце ушло, лишь нежная улыбка застыла на его губах, и он застыл во льдах вечного сна, не думая больше о горестях и отпуская обиды.       Она обещала ему не плакать, обещала что дождется однажды его перерождения, но…       Мертвецы не возращаются. Его больше нет.       Эрика не отвечает, когда ее мысли нарушает стук двери — наверняка это Эвелейн опять пришла проверить ее. Или Хром опять пришел возмущаться на то, что Карен опять была не в духе… Ей сейчас все равно, усталость донимает, а ее разум слишком затуманен прошлыми воспоминаниями о счастье. Кристалл не дал ей забыть о боли, и с каждым днем казалось, что она поглощает ее тело все более и более.       Раздраженно перевернувшись на другой бок, девушка вдруг ощущает подле себя что-то мягкое, похожее на меховой ком. Вытянув руку, она соприкасается и едва не захлебывается от накативших на нее внезапно эмоций. Кремово-карий мех, коим обита черная шерстяная жилетка, все еще хранит запахи леса, железа и вишни. Пододвинув к себе вещь, она зарывается носом в мягкую, пусть и свалявшуюся и поредевшую от времени, шерсть и дает, наконец, волю слезам.       Все, что от него осталось — только одежда, которую по иронии судьбы он забыл однажды в спальне в ту самую ночь, когда он впервые заговорил с ней о том, чтобы пойти к жрецам и навеки скрепить их союз узами брака. Когда он покрывал поцелуями каждый сантиметр ее тела, заставляя дрожать и желать, чтобы эта ночь не кончалась. Когда он шептал что-то неразборчивое, но ласковое ей на ухо, заставляя трепетать и заливаться краской, ощущая как разгорается пламя необузданной страсти, а где-то внизу тянет от прикосновений теплой кожи. Когда они поддались этому чувству, более не думая ни о последствиях, ни о прошлых ошибках, когда их заволакивала горячая пелена наслаждения.       И после той ночи, когда она опустошенная, но счастливая прильнула, расположив растрепанную голову на его могучей груди, ощущая под ладонью биение его сердца и прислушиваясь к его мерному дыханию, безмятежно заснула, не гадая о том, что произойдет дальше.       Пальцы неосознанно зарываются в ткань, как странно, ей кажется или ткань по-прежнему теплая, словно ее кто-то недавно надевал. А может она просто замерзла и ей все кажется.       Он хотел, чтобы я была счастлива…       Хочется улыбнуться, снисходительно и горько. Да, она проснулась, ей все рады, все в один голос величают ее спасительницей и хранителем мира Элдарии, в ее честь слагают легенды и баллады…       Которые звучат из уст певцов, что возносили ее до небес, не замечая ее падения.       Пала в собственных глазах, когда начала краснеть от комплиментов Матье и сидела на празднике в честь хранителя, не зная куда себя деть. Здесь не было чужих для нее людей.       Но не было его, самого близкого и чуткого. Никто о нем и не вспомнил, лишь шли некие отголоски. Да, было пророчество, да, он брат Ашкора, но кто он такой во всей этой истории?       По всем рассказам выходило, что он был лишь довеском в этой истории, ведь все сделала она, хранительница.       Какая наглая ложь! Она сжимала кулаки, желая разбить губу дрянному сплетнику.       И никто ведь не сказал против, сделали лишь вид, что не слышали. Даже Лейтефан равнодушно хмыкнул. И только лишь ей не было плевать.       Валькион не заслуживает такого отношения.       Она ушла, так и не дождавшись своего любимого десерта — пирога с медовыми фруктами. Страх, одиночество, тоска по Валькиону — все это вылилось в долгий истерический плач на кровати. Она рыдала, кусая собственные пальцы, рыдала, проклиная свою же собственную жертву и тех, кто воспевал ее героический поступок. В бреду повторяла имя, жалобно отчаянно звала, всем нутром ожидая чуда.       А потом пришло смирение. Апатия и холод, нахлынувшие словно дождь в осенний день. Каждый день казался близнецом предыдущего, а ночи казались слишком темными и безмолвными.       Эрика прикрывает глаза. Когда-то она была счастлива попасть в этот мир, а теперь… она ощущает себя ходячим трупом и ей противно лишь от одного упоминания своего титула.       А вместе с этим приходит злость на саму себя. На нее возложили эту ношу, и она не справилась, сломалась.       …Надоедливый стук повторяется, однако Эрике сейчас все равно, кто стоит за дверями. Все, что ей нужно знать — Он никогда больше не придет к ней. И этого достаточно для того, чтобы не пустить.