Мгновения

Хамато Исао никогда не знал своей матери — она умерла во время родов, оставив позади безутешного отца и единственного маленького сына. Но хоть он никогда её и не встречал, Исао всё же всем сердцем её любил, бережно храня немногие фотографии и наслаждаясь рассказами отца. Отец Исао был настоящим мастером боевых искусств, хоть и не соответствовал многим известным стереотипам: он не был высок и могуч, как гора, не был мрачен и молчалив, как ночь, и не стремился каждый конфликт решить кулаками. Нет, Хамато Йоши отличался своей добротой, отзывчивостью и незлобивым нравом. И, конечно, он очень любил своего единственного сына, несмотря на то, что его появление на свет стало причиной смерти драгоценной Тэншэн. А может, именно поэтому: в память о хорошем и плохом, о любви и оставленных на сердце ранах он прозвал своего сына Сплинтером, Занозкой. Из родной Японии, в которой Исао провёл только первые пять лет жизни, маленькая семья из двух человек переехала в Америку. Исао почти не помнит страну своих предков, но в смутных детских воспоминаниях остался образ исхудавшего, почти не улыбающегося отца. Предложение о работе за океаном, возможно, спасло жизнь Хамато Йоши — он снова стал энергичным и словно помолодел, поэтому Исао никогда не сожалел о переезде, пусть ему и трудно было свыкнуться с американским менталитетом. Отец был для Исао целым миром, идеалом, его собственным героем. В то время, когда остальные мальчишки подражали супергероям, Исао повторял за отцом боевые стойки. Когда одноклассники расписывали стены туалетов цитатами из песен Джонни Рэя, Исао тренировал каллиграфию, записывая оброненные отцом высказывания мудрецов. Когда остальные дети наряжались в феечек да чудовищ, Исао надевал хакама и вместе с отцом отмечал наступление Нового года по традициям их далёкой родины. К сожалению, та счастливая детская пора закончилась слишком скоро. Исао редко вспоминает день, когда ему пришлось оставить позади своего отца и своё имя. Даже годы спустя полученная в тот день рана на сердце ныла, а ужасные сцены пыток миражом стояли перед глазами. Исао не пытался отомстить — всего лишь юнец-недоучка, один в целом мире, как он сможет отомстить кому-то вроде Шреддера, за которым стоял весь клан Фут? Где он найдёт союзников, если политическая личина злодея, Ороку Саки, уже пустила свои корни глубоко в американскую почву? Но хоть Исао и сумел, скрепя сердце, отказаться от мести, ему не удалось выполнить последнее желание отца. Казалось бы, что слова Хамато Йоши — «Кто живёт без чести, тот и умрёт без чести» — были адресованы подлому врагу с его приспешниками, но спрятанный в тайнике Исао знал, о ком думает отец в последние секунды жизни, к кому обращается на последнем дыхании. В конце концов, отец назвал его имя. Это был прощальный завет отца: помни о том, кто ты, и живи полной жизнью. И Исао долгое время не мог ему следовать. В попытке спастись от преследования он исчез с глаз закона; стал одной из уличных крыс. И много, много лет его единственным именем было Сплинтер. Все считали, что эта кличка как-то связана с его способностью разбивать доски в щепы, не зная, что только это ласковое прозвище он и смог забрать с собой из рухнувшей жизни. Но, как и говорил отец, к имени Сплинтер крепилось всё — любовь и шрамы, плохое и хорошее… Сплинтер, как настоящая крыса, сумел утащить в одном только имени любовь отца, память о матери, веру в принципы Бусидо — и необъятное горе. Следующие десятилетия его жизни Сплинтер вспоминает без особой гордости. Ему нужно было научиться выживать, а он всегда был хорошим учеником: где найти приют, где пищу, где тепло; кому нельзя доверять и, куда более важно, кому можно — всему этому его научили улицы Нью-Йорка. Без документов, не окончив даже школы, опасаясь привлечь внимание бандитов Ороку Саки, Сплинтер действительно чувствовал себя крысой, но относился к этому философски: даже у крыс есть чему поучиться. Так, Сплинтер нашёл убежище в старых, неиспользуемых отсеках канализации; оно было уродливым, имело стойкий запах канализации и определённо не было домом, но в нём можно было переждать холода и вспышки в активности банд. Сплинтеру шёл уже четвёртый десяток — больше двадцати лет прошло со смерти его отца, — когда его жалкая, но устоявшаяся жизнь снова резко изменилась. В тот день с самого утра шёл дождь, и только после обеда тучи поднялись повыше и посветлели, закончив свою работу. Сплинтер шёл к недавно открывшейся бесплатной столовой для бездомных: пару дней назад он подсказал нескольким товарищам по несчастью адрес и теперь хотел узнать, добрались ли они до места и хватает ли у персонала рук. Сплинтер был бы совершенно не против помочь задарма: его дни давно уже потеряли поспешный ритм большинства городских жителей. Остановившись на перекрёстке, он обвёл внимательным взглядом своё окружение, опираясь на клюку, подобранную лет семь назад не столько из необходимости, сколько для лучшей маскировки. Рядом с ним остановилось ещё несколько прохожих, ожидающих зелёного сигнала светофора; чуть дальше по улице стоял коммерсант с большой сумкой-боулингом, зазывая покупателей хриплым голосом; под стенкой газетного ларька задремала тощая собака, уткнувшись носом в пакет. Сплинтер уже опустил глаза на свои латаные-перелатаные ботинки, привычно горбясь, когда что-то мелькнуло на периферии, пробуждая инстинкты. Он осторожно приподнял голову, избегая прямого взгляда. Боковым зрением он заметил, как из переулка, перед которым стоял уличный торговец, высунулась маленькая тёмная голова с засаленными чёрными волосами. Ребёнок — а это мог быть только совсем малыш лет трёх — выполз из аллеи и потянулся к сумке у нос коммерсанта, из которой, должно быть, почувствовал аппетитный запах. Но малыш был неуклюж, и хозяин сумки мгновенно заметил его. С грозным окриком торгаш пнул ребёнка, откидывая его до самой стены аллеи. Мальчик вскрикнул и заплакал, сжимаясь в комочек. Коммерсант, побагровев лицом, шагнул ближе и замахнулся кулаком. Сплинтер едва ли заметил, как оказался между мужчиной и ребёнком. — Хватит, — сказал он, позволяя своему обманчиво-мягкому голосу затвердеть. Рука мужчины застыла в воздухе, подчиняясь инстинкту самосохранения, но вскоре злоба пересилила. — Ты, что ли, с этим? — отступив на шаг, завопил противный торгаш, — Вдвоём воруете, крысы поганые? Сплинтер повидал многое за свою жизнь на улицах, но к человеческому равнодушию и жестокости так и не смог привыкнуть. Особенно по отношению к детям… Сплинтер многое хотел бы высказать стоящему перед ним животному (в помойных крысах человечности больше, чем в этом торгаше), но он знал, когда стоит отступить, чтобы не проиграть войну. И скандал на этой довольно оживлённой улице не привлечёт симпатии прохожих, только покажет бездомных и уличных торговцев в ещё более неприглядном свете. Поэтому он только сгорбился посильнее, вцепился обеими руками в клюку и, склонив голову, тихо попросил: — Пожалуйста, не трогайте ребёнка. Он ведь ничего не взял. Проявите милосердие… Торгаш побуянил ещё несколько минут, привлекая своими криками осуждающие взгляды, но в конце концов сплюнул, развернулся и показательно передвинул свою сумку на другое место, ближе к газетному киоску. Продавец газет не обрадовался такому соседству, и между ними тут же вспыхнула новая брань. Сплинтер вздохнул, поднял голову и обернулся, желая удостовериться в благополучии ребёнка. Но за спиной его ждал уже не один малыш. На голых коленках, проглядывающих сквозь зияющие дыры на мешковатых штанах, перед малышом сидел мальчик лет шести. Он грязными ладошками вытирал с лица ребёнка слёзы и едва слышным шёпотом пытался успокоить его всхлипы. Сплинтер медленно, чтобы не напугать детей, опустился перед ними на корточки, привлекая внимание старшего. — Привет, — тихо и мягко сказал он, глядя на явно азиатские черты лица мальчика и запавшие глаза ярко-синего цвета. Его сердце ёкнуло от настороженности и недоверия в этих детских глазах, — Меня зовут Сплинтер. А тебя как? Ребёнок промолчал, накрепко вцепившись в малыша, и Сплинтер попробовал ещё раз. — Твой маленький друг не пострадал? — ребёнок посмотрел на всхлипывающего малыша, и недоверие в его глазах сменилось тревогой, — Могу я посмотреть? Я не причиню вреда, обещаю. И, видимо, правду говорят, что дети чутко воспринимают отношение к ним людей, потому что ребёнок, посомневавшись, всё же отодвинулся в сторону, позволяя Сплинтеру осмотреть его друга. Сплинтер благодарно кивнул и наконец рассмотрел малыша. На его по-детски пухлом личике стараниями старшего ребёнка остались грязные разводы от слёз, а под носом бежали сопли; но голубые глаза смотрели доверчиво и лишь с капелькой обиды на причинённую боль. Он был одет в клетчатую рубашку не по размеру и длинные, много раз подвёрнутые джинсы; казалось, мальчик утопает в этой одежде. Он сжимал край рубашки в пухлых маленьких кулачках. Сплинтер осторожно протянул руку и, стараясь свести прикосновения к минимуму, приподнял край рубашки. На груди мальчика, чуть справа от рёбер, наливалась красным припухлость ушиба. Сплинтер с болью прикрыл глаза. Скоро ушиб разольётся фиолетовыми пятнами и будет ещё несколько недель напоминать малышу о страшной встрече. Ни один ребёнок не должен нести на своём теле такие следы. — С маленьким всё холосо? — спросил вдруг мальчик постарше. Его тонкий, срывающийся голос выдавал нервозность. — Да, он будет в порядке, — заверил его Сплинтер, тепло улыбаясь детям, — Немного поболит, а потом пройдёт. Но лучше приложить что-нибудь холодное. Мальчик постарше кивнул, кусая ногти на грязных руках, и Сплинтер едва удержался от небольшого урока на тему важности гигиены — особенно для ребёнка, живущего на улице. А Сплинтер был практически уверен, что оба мальчика живут на улице, настолько неухоженными и тихими они были. Сердце у него снова заныло. Сам он стал бродяжничать уже юношей, хоть и не достиг на тот момент совершеннолетия. — Так всё же, как вас зовут? — попытал он счастья ещё раз. Малыш, смотрящий до того благодарно и доверчиво, что невозможно было не улыбнуться, расплылся в широкой молочной улыбке и звонко ответил, не дожидаясь мнения старшего: — Мня Маиньки! Это Евый! Сплинтер озадаченно моргнул, но послушно кивнул, не желая спорить с малышом. Он посмотрел на второго ребёнка в надежде на пояснение, но тот, видимо, считал ответ малыша исчерпывающим. К тому же, тот ещё не закончил, радостно лепеча что-то про «павого» и «тоного», если Сплинтеру пока не изменяет слух. — Эй! Уйди от них! — вдруг прозвучал пронзительный детский крик из глубины проулка, в котором сидели Сплинтер и два его маленьких знакомца. С другой стороны переулка к ним незаметно подошло ещё двое детей, один из которых выглядел точь-в-точь как «Евый», а второй был, кажется, примерно того же возраста, что и «Маиньки», но с заметно тёмной кожей. Близнец «Евого» зло и испуганно впился взглядом в Сплинтера, сжимая в руках подобранную стеклянную бутылку. — Плавый, не надо, — позвал, судя по прозвищу его близнеца, Левый, — Он помог. Там дядя кличал и Маленького пнул, а он помог. — Нейзя довейять всяким стайкам! — отругал его Правый, всё ещё с недоверием косясь на Сплинтера, — Он может пахое сделать! Сначала весь такой добйенький, а потом сделает бойно! Сплинтер улыбнулся и поднял руки ладонями вперёд, демонстрируя свои мирные намерения. Маленький воин и его картавые, но пламенные речи очень позабавили мужчину, хотя то, что он встретил не одного, а сразу четырёх бездомных детей, к тому же настолько маленьких, вызывало тревогу. Сплинтер попытался припомнить, есть ли где-то неподалёку диаспора эмигрантов или едва держащийся на плаву приют — обычно бездомные дети появлялись именно рядом с ними, — но не смог вспомнить ничего подобного. — Я не хочу причинить вам вреда, — сказал он, прерывая назревавшую между детьми ссору. Они затихли, настороженно глядя на него, — Но откуда вы здесь? — Оттуда, — ответил Левый сразу же, явно поставив всё на чашу доверия, и махнул рукой в направлении другого конца переулка. Это не слишком помогло Сплинтеру, но он оценил усилия. — У вас есть дом? Родители? — на всякий случай уточнил он, припоминая, в каких плачевных ситуациях иногда оказывались молодые родители. Вплоть до одевания их чада в обноски и выпускания их на улицу, пока родители сутками вкалывают на работе. — Нет, а тебе какое дело? — ответил Правый, набычившись. Ещё один ребёнок, «Тоный»? Сплинтер мог предположить, что его прозвище «Чёрный», судя по цвету кожи, — вцепился в руку Правого, засунув большой палец другой руки в рот.Сплинтер не знал, что двигало им в этот момент, но бездействовать, глядя на этих малышей, он не мог. — Пойдёте со мной? — просто предложил он, переводя взгляд с одного чумазого личика на другое, — У меня тоже нет дома, но есть место, где можно переждать дождь и холод. Там безопасно, сухо и тепло. И, возможно, я даже смогу найти что-нибудь холодное, чтобы приложить к ушибу Маленького. Тогда болеть будет не так сильно. — Хавоное? — спросил Маленький с любопытством, доверчиво протягивая руки к Сплинтеру. Мужчина бережно перехватил его под попой и поднялся с корточек, держа малыша на руках. Он вопросительно посмотрел на остальных ребят. Чёрный круглыми глазами смотрел на Маленького, агрессивно обсасывая палец, но Правый и Левый уже обменялись взглядами и, очевидно, пришли к решению. Левый вытянул руку Чёрного изо рта, сжимая её в своей ладошке, и потянул своих — друзей? братьев? — к Сплинтеру. (Несколько дней спустя Чёрный, чья редкая, но не по годам развитая речь оказалась самой внятной среди четвёрки детей, застенчиво спросит у Сплинтера, что значит его имя и почему оно такое. Впервые за долгие, долгие годы мужчина стряхнет пыль с коробочки своих воспоминаний, примеряя на себя давно уже лежавшее без дела имя Хамато Исао. Детское, полное надежд и наивности верящего в неуязвимость отца ребёнка, оно больше не подходило ему, как горячо любимое детское одеяльце перестаёт прикрывать тебя целиком. Но даже в имени «Сплинтер» значимости и любви было больше, чем в кличках, данных его малышам на улицах Нью-Йорка. Поэтому он сел вместе с ними в маленьком, но сухом и тёплом убежище в заброшенной части канализации, и пролистал старые, истерзанные временем книжки, которые иногда приносил со своих вылазок на городскую свалку. Среди них для детей любимой была книжка «История мировой культуры. Эпоха Возрождения»: она замечательно сохранилась и была украшена цветными иллюстрациями. Вот только страницы вываливались из обложки, да форзац был изрезан канцелярским ножом, но разве это может волновать бродяг? Именно в этой книжке они и нашли себе новые имена. Маленький стал Майки — Хамато Микеланджело. Левый стал Лео — Хамато Леонардо. Правый стал Рафом — Хамато Рафаэль. Чёрный стал Донни — Хамато Донателло. И в эти имена человек, почти забывший самого себя, существовавший без цели и желаний до этой судьбоносной встречи, вложил всю свою надежду на светлое будущее этих малышей; своё обещание заботиться о них по мере своих сил и возможностей — и сверх того; свою любовь и благодарность за их появление в его жизни. И если иногда, в редкие перерывы от бесконечных забот, он поднимал глаза к небу и думал, не отец ли послал ему это маленькое чудо… То это всего лишь огонёк веры, всё же оставшийся в Исао с детства, давал о себе знать.)