Обручен — обречен

      — Найди в бардачке транспондер, — говорит Антон и пытается вспомнить, есть ли на нем деньги. Скорее всего придется остановиться и его пополнить; плохо, каждая минута сейчас на счету. Олежа непонимающе на него смотрит. — Такая же серая коробочка, как на лобовом стекле. Просто поменяй их местами. Это чтобы по платной дороге ездить.       Олежа кивает и роется в бардачке, потом меняет транспондеры местами, ловко вынимая старый из держателя своими осторожными пальцами. Антон едва заметно ведет головой — меньше часа назад эти пальцы перебирали его волосы. Как быстро и страшно все меняется.       Олежа нервно пристукивает ногой, Оля едва слышно всхлипывает на заднем сидении. Она укрылась Олежиной курткой и пытается уснуть. Антон вслепую нашаривает Олежину ладонь, накрывает сверху своей. Олежа проводит по ее тыльной стороне большим пальцем и осторожно вынимает руку.       — Держи руль. Опасно.       Антон вздыхает.       — На платной дорога получше.       Олежа выдавливает слабую уставшую улыбку, едва заметную в пробегающем свете фонарей. Он говорит на грани слышимости:       — И Оля как раз уснет.       Антон кивает и включает радио. Ехать в полной тишине совсем гнетуще.       — Хочешь, поищи что-нибудь по вкусу, — Олежа отрицательно передергивает плечами.       — Классика это отлично, — говорит он после недолгой паузы. Антон кивает.       Олежа проверяет телефон ежеминутно, ждет сообщения или звонка от отчима, но от него нет пока никаких новостей. Олежа каждый раз разочарованно вздыхает.       — Как думаешь, я должен позвонить отцу? — спрашивает он, когда они уже почти подъезжают к развязке на платную дорогу. Антон бросает на него быстрый взгляд.       — Когда они общались в последний раз? — Антон не спрашивает: «когда вы общались?». Не спрашивает, что было сказано в том последнем разговоре. Олежа пожимает плечами.       — Нас с Олей иногда возили, чтобы мы встречались. Он меня к маме закидывал, но лет до пятнадцати, потом просто давал деньги на дорогу. Она Олю иногда привозила, но, не помню, чтобы они общались. Так, только здоровались и договаривались о времени. Но… он ведь, наверное, имеет право знать? Все-таки…       Антон кивает и продолжает за Олежу.       — Все-таки у них двое детей.       — Да, — говорит Олежа очень-очень тихо.       — Напиши ему сообщение. Это будет правильнее всего.       Олежа кивает. Антон краем глаза видит, что текст он несколько раз переписывает с нуля.       Транспондер на лобовом стекле тихонечко пищит, списывая деньги. Антон перестраивается в правый ряд — там совсем скоро должны быть терминалы для оплаты.       — Сними его пожалуйста, я пополнить его хочу, — Олежа опять ловко вынимает транспондер и вкладывает его Антону в ладонь. — Я быстро.       На улице холодно, сильный ветер продувает насквозь. Антон жалеет, что не накинул пальто.       Зато в машине тепло. Антон бросает беглый взгляд на Олю — вроде как уснула. Уже намного уверенней накрывает Олежину ладонь. Это нужно им обоим. Олежа длинно выдыхает и чуть сжимает его руку.       — Впереди камера на сто десять, — сообщает навигатор. Олежа опять смотрит на экран своего телефона, но никаких новых сообщений нет.       — Какая она? — наконец решается спросить Антон. Скрипка на фоне нерешительно стихает.       Олежа задумывается, смотрит в окно, провожает глазами фонари.       — Своеобразная. Очень своеобразная. Знаешь, верит во всякие карты, гороскопы, и вот в это во все, — хмыкает горько. — Когда мне было десять, она нас с Олей отвела к гадалке.       Антон чуть улыбается.       — И что тебе сказали?       Олежа пожимает плечами.       — Что-то про линию жизни, — говорит он и закатывает глаза. Олежа в это не верит, считает глупостью, как и сам Антон. — Что она пересекается с линией любви и вот это все. Что мирно умру в окружении большой и любящей семьи.       Антон поглаживает пальцем его ладонь. Он понятия не имеет, линия жизни это или линия любви, знать не знает, какие есть еще. Ему это не важно.       Олежа улыбается совсем криво, Антон видит, как блестят его глаза слезами.       — Мы с ней не близки. Совсем не близки. Она никогда не была заботливой. И виделись мы после их развода совсем редко, но… мне так страшно. Это все не может произойти вот так, — говорит Олежа и вытирает щеку свободной рукой.       — Все должно быть в порядке, — говорит Антон и почти не верит в свои слова. Он никогда не загадывает, он всегда ожидает худшего. Обнадеживать Олежу страшно — вдруг не сбудется. Вдруг они не успеют доехать? Вдруг останутся в Питере всего на три дня до похорон? Антон почти ненавидит себя за свои слова. — Слушай, от тебя ничего не зависит. Сейчас это дело врачей и ее самой. Люди выкарабкиваются из очень тяжелых состояний. Нам остается только надеяться.       Олежа вздыхает — это больше похоже на всхлип, сжимает Антонову руку сильнее.       — Я очень надеюсь.

***

      Дорога проходит в тяжелом молчании. Олежа все-таки умудряется дописать тот самый реферат и отправить его заказчику, поймав постоянно убегающую сеть, Оля несколько раз просыпается и тревожно всматривается в темноту за окном.       Олежа провожает взглядом в каждый указатель, ослепляющий сине-белым в свете фар, жадно ловит цифры рядом с надписями «Санкт-Петербург», нервно притоптывает ногой. Уснуть он даже не пытается.       Антон борется со сном. Он уставший, он ужасно уставший, ему почти не удалось поспать за последние дни, и сейчас глаза просто слипаются. Ему больше не восемнадцать, чтобы сон был чем-то приятным, но не особо нужным. Надо дотянуть до ближайшей заправки и выпить кофе. Самый крепкий, что у них есть.       Антон смотрит на навигатор — еще минут двадцать.       — А как она отреагировала на то, что ты ушел из университета? — слушать голос Олежи. Спрашивать, вникать в рассказ. Пробуждать мозг, не давать вниманию совсем угаснуть.       Олежа вздрагивает, вырываемый из заторможенной задумчивости, чуть сжимает его руку. Молчит немного, вспоминает, обдумывает.       — Да никак. Я ей позвонил раньше, чем отцу. Она сказала, что жаль, совсем немного не дотянул. Что мог бы быть красный. Но, знаешь… никакой жалости я не расслышал. Она вообще… не сильно эмоциональная.       Антон пытается подавить зевок. Это все же не удается. Зевает, не прикрывая рот рукой — обе заняты, одна лежит на руле, другая накрывает Олежину ладонь.       — Ты шел на красный?       Олежа рассеянно кивает. Антон видит, какие тяжелые тени залегли под его глазами, как он осунулся. Для Олежи не спать всю ночь — обычное дело. Тут дело в тревоге, страхе, волнении. Антон бросает беглый взгляд на навигатор, потом в зеркало заднего вида на спящую Олю.       Олежа глубоко вздыхает, потом говорит совсем тихо и грустно, и Антон догадывается, что он думает об этом одинокими ночами в цветочном, когда посетителей нет:       — Я иногда думаю, что, — опять вздыхает, сжимает Антонову руку. — Что может быть, мне стоило бы восстановиться. Год всего осталось. И задолженностей у меня не было.       Антон пытается сформулировать ответ, собрать его из сонных разбегающихся мыслей.       — Жалко, что ты именно бросил университет, а не перевелся. Может быть тогда попроще было бы пройти.       Олежа смотрит на него устало и мягко.       — В театральный без вступительных все равно не пройти.        Антон пожимает плечами.       — Тогда все правильно, — говорит он и поглаживает проводит пальцем по Олежиному запястью. — Ты поступил, как хотел, верно? Ты сам мне сказал в первую встречу, что это твоя жизнь.       Олежа кивает и слабо улыбается. Антон игнорирует настойчиво бьющуюся мысль о том, что у него свадьба через два месяца. Свадьба, навязанная глупыми обстоятельствами, семьями, отцом и страхом менять хоть что-то. Олежа — смелый. Он выбрал свою судьбу сам, вырвался из клетки бесконечных «положено», плюнул на планы своего отца. Антон чувствует себя трусом и слабаком рядом с ним.       «Окуловка — 12км» — проносится мимо указатель. Антон довольно вздыхает. Совсем чуть-чуть.       Минут через семь они останавливаются на заправке. Оля, вся растрепанная и съежившаяся, разминает затекшую шею, Антон заправляет машину и берет себе двойной эспрессо. Олежа просто кивает на вопрос Антона, будет ли он еще кофе.       Заправочные сэндвичи оказываются на редкость приличными и свежими. Голова немного проясняется. Надо выдержать еще немного — до Великого Новгорода рукой подать, а там еще пара часов — и они в Питере.       — Скоро приедем. Часа через три, — говорит Антон и оба Душнова совершенно одинаково кивают. Антон не находит в себе сил ухмыльнуться.       Олежа снова слабо улыбается Антону, когда они отъезжают от заправки. Оля на заднем сидении возится, пытаясь устроиться поудобнее.       Они едут всего минут двадцать, когда телефон Олежи начинает звонить. Антон выключает музыку, Оля резко подскакивает, роняя с плеча Олежину куртку.       — Алло? — спрашивает Олежа по громкой связи. Антон слышит в его голосе надежду пополам с паникой.       — Перевели в реанимацию. Состояние очень тяжелое, но надежда есть. Где вы?       — Час до Новгорода, — отвечает Антон.       — Хорошо. Адрес я смской кинул. Позвоните или напишите, когда будете подъезжать.       — Конечно, — говорит Олежа и вешает трубку.

***

      Оля просыпается сразу, как они пересекают черту города, как будто чувствует. Или просто из-за шума машин, кто ее знает. Олежа нервно смотрит в окно, и Антон замечает новое выражение в его глазах — ностальгирующее, отдающее болью. Антону бы хотелось, чтобы светило солнце, или, хотя бы, чтобы было светло. Но сейчас, почти в декабре, в половину седьмого, все еще темно. Глаза болят из-за фар встречных машин.       «До конца маршрута осталось сто метров», — сообщает навигатор. Антон видит, что Олю на заднем сидении колотит крупной дрожью. Олежа раздражающе притоптывает ногой, и Антону очень хочется взять его за руку, но тот мягко отстранился, едва Оля проснулась; он звонит Виктору.       Устрашающе-мрачное здание больницы серо-голубой громадой прячется за голыми деревьями прилегающей территории.       — Третий корпус, второй этаж. Я вас встречу.       — Идите, — говорит Антон, как только Олежа вешает трубку. — Я припаркуюсь и тоже приду.       Они оба тут же отстегиваются и почти выбегают в утренний влажный холод, на ходу застегивая куртки.       Место Антон находит быстро, почти сразу. Нужно сделать еще одно дело.       — Утро доброе, — он пытается придать голосу как можно больше болезненности. Сильно притворяться не требуется. — Я хотел предупредить, что сегодня не выйду. Температура поднялась, горло болит. Простыл, — говорит Антон начальнику.       — Доброе утро. Лечись, самое главное больничный открой. Ты правда вчера совсем плохо выглядел, — говорит Иван Юрьевич. — Выздоравливай.       Антон довольно кивает, закрывая машину. С больничным он что-нибудь придумает, это не проблема.       Третий корпус забит людьми, хотя утро еще совсем раннее. Больничная суета пахнет медикаментами и спиртом. На втором этаже в самом конце коридора, перед закрытой дверью с табличкой «реанимация», видит высокого мужчину. Он явно статный, хоть сейчас, из-за тревоги и бессонной ночи весь осунулся.       — Антон, — протягивает он ему руку.       Рукопожатие оказывается крепким и уверенным.       — Виктор. Огромное вам спасибо, что довезли их, — Антон только кивает.       — Как она?       Виктор качает головой.       — Если выкарабкается, то неизвестно, сможет ли она ходить. Но стабильно. Тяжело, но стабильно.       Антон присаживается на лавочку, Виктор садится рядом.       — Могу я остановиться у вас? — Антону меньше всего сейчас хотелось бы искать отель.       — Конечно. Это даже не обсуждается.       Антон благодарно кивает, прислоняет затылок к стене и закрывает глаза.