Молчаливый бог

— Когда тебя в последний раз упоминали в молитвах? Когда тебе в последний раз преподносили дары? А уж жертвоприношение, когда было? Когда, о молчаливый, всеми забытый, бог? Чужой голос патокой вливается в уши, воскрешает воспоминания и приносит горечь утраты. Чужой голос знаком, он повторяет свои вопросы вновь и вновь и это так приелось, что почти не беспокоит. Почти. Голос просто спрашивает, ничего не предлагая, но… У Голоса свои мотивы и если тот их пока не озвучивает — «пока» ключевое здесь слово. Он разворачивается и уходит, вновь не сказав ни слова. Голос и его обладатель остаются позади, растворяются в туманной мгле его пласта нереальности. Он уходит, зная, что завтра вернется на то же место, и вновь Голос задаст свои вопросы, и вновь ответом ему будет его молчание. Он уходит, пытаясь не вспоминать, приелось же, да. Глупый-глупый молчаливый бог. *** Танцуют мужчины и женщины, обнаженные и прикрывшие срам меховым отрезком шкур. Танцуют у костра, бесхитростно и глупо, но искренне, с открытой ему душой. Они посвящают себя ему, сегодня особенная ночь. Сегодня будет много танцев и музыки, ритмического стука барабанов без барабанщиков в свете костра. А стоит погаснуть последней искре, как люди сольются воедино между собой, даря свою кровь и семя ему. Свою веру. Своих детей, зачатых в эту особенную, чудесную ночь. Он отводит хищников, стучит в барабаны и смеется ветром. Он среди людей, ласкает их теплом костра, кружит в танце, проявляясь на какое-то время в реальности. Он возляжет сегодня с прекраснейшей из дев на празднике, прикрытой пока ещё шкурой. Он всемогущ. Потому что в него верят. *** — Когда тебя в последний раз упоминали в молитвах? Когда тебе в последний раз преподносили дары? А уж жертвоприношение, когда было? Когда, о молчаливый, всеми забытый, бог? Вопросы все те же, и Голос всё тот же. Вкрадчиво шепчет, и как не устает. Он лежит, закрыв глаза, слушает, но не реагирует. Голос рядом, сидит привалившись к камню, бок которого холодит его тело. Ему не надо видеть, чтобы знать это. Сегодня всё как обычно… Но в то же время, совершенно по-новому. Про это новое шепчет туман, его предвещает небо, и сама земля ждет его. И он тоже ждет, замерев, как мир, его личная нереальность, вокруг. — Ты помнишь своё имя, молчаливый бог? — а вот и оно, то новое, предсказанное всем. Его имя… Он не забывал его, вот парадокс. Столько лет не слыша, будучи для всех молчаливым отшельником на краю края, он никогда не забывал. Оно выжжено на обратной стороне его век, рунами выписано на сердце. Почему он его не забыл? Хотелось нахмуриться, повторить пальцем рисунок линий на лице — так всегда думалось лучше. Такое разнообразие в его туманной пустоте эмоций и всё от одного вопроса. Имя… — Помню, — губы шевельнулись сами, впервые за всё время существования в его спокойствии Голоса обронив хоть звук. Видимо, не только он не ожидал такого своеволия от губ, рядом кто-то явственно дернулся, ударился — головой? — чертыхнулся, забавно так. Хотелось… улыбнуться? В последний раз он улыбался перед тем как заснуть. Не хорошо. Не стоило вспоминать, теперь грудь жжёт, а улыбаться перехотелось ещё на пару вечностей вперёд. А ведь он смирился уже. Привык. — Тогда как тебя зовут, забытое всеми божество? — Голос всё так же вкрадчив, но теперь ещё и любопытен. Его любопытство пьянит, разливается по воздуху пузырьками, даже туман опустился чуть от него. Оно отвлекает. Но он молчит. Всё так же не открывает глаз, всё так же лежит, всё так же слушает старые вопросы, к которым вернулся Голос, спустя какое-то время тишины. Уже уходя, остановившись на границе видимости, придержав на мгновение туман за спиной, он говорит: — Вуньо, — и скрывается за завесой. Он не знает зачем ответил, почему произнёс вслух имя, не тревожащее Мироздание уже десятки веков. Сотню? *** В огне сгорало сердце льва и голова вождя, разбитого с три заката назад соседнего племени. Хороший дар, щедрый и он не поскупится на удачу охотникам, плодовитость женщинам. Шаман — смешное слово, но ему всё равно как его люди себя называют — прославляет его, просит принять под своё крыло захваченных женщин и детей, даровать свою милость и чужакам, ведь они тоже станут частью его племени. Он смеётся и дарит, чего бы и нет. Огонь поднимается до небес, жжет, но не опаляет и в его свете полностью растворяется сердце и голова. Шаман стучит в бубен, благодарит снова и снова, и сила течёт рекой. У людей праздник, он с улыбкой поглядывает на них, но не спускается. Сегодня не та ночь, но пусть веселятся и поют свои песни ему. Вдруг что-то меняется, и не внизу, там всё по-прежнему и, даже всматриваясь, он не видит угрозы, нет. Изменилось что-то у него, понимает он, и осматривается кругом. Поляна, вся покрытая зелёным ковром, зеркальная гладь озера, на том берегу — кусты и валуны, фигурно раскиданные повсюду. Он оглядывается, но ничего не видит… Пока не появляется звук. Шелест-шелест-шелест… Совсем не ветер, нет. У края поляны стоит дева. Смуглокожая, чёрные волосы собраны в плетение, в них блестит золото и застывшая смола. На ней вообще много металла цвета солнца, ценности которого он так и не понял. Она улыбается, нежно, и говорит: — Я Нанна. Она протягивает руку вперёд, ладонью кверху. Он идёт к ней. Другой бог, это может быть интересно. *** Голос почему-то молчит. Нет привычных вопросов, сладкого шепота. Но Голос точно здесь, он чувствует холод боя его сердца, его запах несёт в себе туман. Но Голос молчит. Почему ты молчишь, Голос? — Вуньо означает радость. Ты был радостью для тех, кто в тебя верил? Он был всем для тех, кто в него верил. Он всегда… Когда-то он всегда был рядом. Но… Всё ещё больно. Туман поднимается, вода оседает на лице, и от этого становится странно легче. — Не только. Он всё ещё не мог ответить сам себе, зачем говорит. Почему непослушные, давно чужие губы шевелятся. Голос молчит, но его интерес искрами бродит по коже. Непривычно. Голос ждёт от него ещё каких-то слов? Но он и так сказал больше на целых четыре слова, чем за последние сколько-то веков. — Почему тебя забыли? — наконец задает новый вопрос Голос и тот бьёт наотмашь, неотвратимо. Он всё же находит силы в себе ответить: — Уснул. Не помог. И замолкает до самого ухода Голоса. Это первый раз, когда тот исчез, а он всё также продолжал лежать, укрытый туманом. Почему он ещё жив? *** С Нанной легко. Весело и сладко. Она послушно изгибается в его руках, стонет в ответ на россыпь поцелуев по телу, разводит шире ноги и толкает его в себя. В ней жарко и тесно, сладко-сладко, что сводит с ума. Сила плещет, трава от неё настолько яркая, сочная, как никогда ранее. Силы так много, что она почти видима, как белёсый ветер, уловленный краем взгляда. У него почему-то щекочет что-то под четвёртым ребром слева, но он отмахивается, мелочь какая. Нанна царапает его спину, до крови, но от этого только слаще. Он целует её, жарко вылизывает рот, толкается всё сильнее и сильнее, предчувствуя скорый финал. Рычит и кусает до крови, чтобы обессиленным упасть потом. Почему-то жутко хочется спать, жаркое соитие выпило все силы и глаза закрываются сами собой. Чуть печёт линии на лице, они раздражают, но желание уснуть сильнее. Уже в полусне он слышит, чувствует, как Нанна под ним шевелится, сталкивает его в сторону с себя. Внезапно он понимает, что рядом кто-то третий, но даже отреагировать не может. Открыть глаза уже кажется невозможным, а сознание плывёт. Но он всё ещё улавливает отдельные слова Нанны и того третьего, чужака. «Наконец-то», «начало», «достал», «убить», «могущество»… Но ничего не понимает. Он только хочет спать. Берег у озера был слегка под наклоном, поэтому он сползает по нему вниз, к нему. Вода подхватывает его, несёт к другому берегу, всему в кустах и валунах. Он держится из последних сил — зачем, почему? — когда его выносит на берег. Дергается, пытается заползти поглубже, озеро толкает его в спину, помогает. Наконец он сворачивается калачиком и отдается сну. Столь желанному и непреодолимому сну. Другой берег озера — сосредоточение его силы, её колыбель. Но зачем она ему тогда, когда в него верят? *** Следующие два дня и он, и Голос молчали. Он переживал вновь и вновь предательство Нанны, собственный беспробудный сон в колыбели силы, убийство во время него всех его людей. Они молились ему, он знал — они молились. Но он не отвечал. Он спал и молчал, впервые молчал. И их убили. С верующими должен был умереть и он, раз уж яд только в сон его загнал на многие века, но у него оказалось достаточно выживших полукровок, послуживших якорем. В людском мире и сейчас найдутся люди, несущие каплю его крови. И пока живы они и их потомки, он не может умереть. А иногда хотелось. Глупый молчаливый, всеми забытый, бог. На третий день Голос прервал молчание. Вновь сиропом полились знакомые вопросы. Но почему-то теперь не хотелось молчать. Он устал? Или всё же проснулся? — Чего ты хочешь? — Чтобы ты вернулся на Землю. И, возможно, помог когда-то в будущем мне. — Хорошо, — ответ удивил и его. Но… *** Он спускается вниз. Буквально. Он — рождается. Весьма удачно, что два его «потомка» образовали союз, их половинок половинки капли его крови хватило, чтобы общий ребенок стал пригодным вместилищем. Не без изъянов, слегка тесноват, но какая ему разница? Телу год и маленький хвостик, когда в дом приходит глупый смертный, считающий себя великим. Он рисует руну Соулу лучом Новой Жизни на его лбу и умирает от отката. Глупый-глупый смертный, но он ему благодарен. Пусть руна не та, но даже так она — благословение. Тело полностью принимает сущность, перестраивается под неё. Родителей — не жалко. Они даровали жизнь его телу, ему возможность воплощения, но и всё. Они чужие, посвящённые другому богу, чего ему жалеть? Пусть их бог их жалеет. Он танцует, с самого детства, когда только перестали подламываться пухлые ножки, танцует. Он танцует и люди идут за ним. Он просто танцует. Где-то там в него верят, на него молятся — он не понимает за что, но благодарен силе. Он отвык от веры. Но как же она пьянит! Сейчас в танцах любят порядок, куча стилей и течений, а ему нет разницы как танцевать. Он танцует, как тогда, безумно давно, только-только зарождая своё племя. Он выписывает на телах людей свое имя, выжигает его в их душах — всё по доброй воле. Они верят в него, почитают, посвящают тексты и предметы. Это так просто, так быстро, что и не верится. Он танцует для мира, он благодарит землю, родившую его новых верующих, и те смеются ему в ответ. Как он мог забыть, как прекрасен этот смех? Он чувствует, как туман почти полностью исчез из его нереальности, но специально оставляет его по краям. Ограда, для всех непрошеных гостей. Для всех. Возможно, кроме Голоса. Он дарит благосклонность лучшим из последователей, вновь возлегая на ложе. Три мужчины и две женщины, причём последние уже носят в чреве своём его плод. Он вновь встречает Голос спустя тридцать два года. Тот устал, чего-то боится, но голос его столь вкрадчив, как и всегда. — Ты поможешь мне? Как обещал. — Я не обещал, но помогу. Но сперва тебе следует отдохнуть, тревога не красит тебя, Локи, сын Асгарда. — Йотунхейма, — его поправляют резко и раздраженно, но это не злит. — Нет, Асгарда, — его голос мягок и вкрадчив. — Ты мог родиться не там и нести в себе кровь йотунов, а не асов. Но преданность твоя, твоя сила, она в Асгарде. Голос, — Локи, может пора так его называть? Но он не уверен, ещё нет, — не согласен, но не возражает. И хорошо. — Ляг со мной, отдохни. Давно ведь хотел. Пошли в дом, там большое мягкое ложе. Он не шевелится всё время, что Голос беспокойно спит под боком. Обдумывает дальнейшие планы, проверяет по пучку-паутине связи, раздумывает, удастся ли проявить на этом теле узор линий и надо ли это вообще делать. Голос просыпается медленно, не сразу понимая где он. За ним таким интересно наблюдать, что с глазами, что без — дефект зрения у тела врожденный, но зачем ему глаза? Слабое зрение не мешает ему видеть, как не помешало бы и полное его отсутствие. Внезапно Голос дергается, беспокойно вскакивает и чуть не падает с кровати. Приходится его ловить и выражение лица у него забавное до того, что смех сдержать не получается. Голос хочется поцеловать, а после возвращения на Землю он не привык противиться своим желаниям. Губы у Голоса, — Локи, — мягкие, а рот сладкий, как кислая вишня. Волосы гладкие, шёлковые, в них приятно зарыться рукой, сжать у корней и несильно потянуть… А затем помассировать кожу головы пальцами. Локи стонет, стоит присосаться к его шее, зубами надавить на адамово яблоко, но не сжимать, нет-нет. Испарить одежду, — зачем она сейчас? — провести руками, огладить, от шеи до паха, а затем повторить путь языком и губами. Стоит провести по ребрам, как Локи непроизвольно дергается, но если одновременно с силой потереться пахом об пах, абсолютно умопомрачительно стонет, обхватывает ногами, ударяет пяткой в спину. Он входит, не отрывая взгляда от глаз Локи. Те подернуты пленкой похотливого удовольствия, голубые-голубые, как первый лед. Кожа вокруг них уже не бежевая, синяя, с белым рисунком вен. Но какая разница, если от удовольствия плавится мозг. Ритм с самого начала быстрый, рваный, ровно такой, как им обоим хочется сейчас больше всего. И оргазм, — сначала Локи, затем он сам, — яркий-яркий. Хорошо. Дыхание тяжелое, медленное, но сытое. Он жадно вдыхает воздух, весь пропахший ими и их соитием. Вкусно. — Ты всегда знал кто я, Вуньо? Поэтому и не отвечал? — Называй меня Гарри, сейчас я он и никто иной. И да, я всё же старше тебя, Локи, хоть и редкостный неудачник. Но мне не нужны были глаза, чтобы узнать тебя, понять всё о тебе в тот миг, как ты, молодой и самонадеянный, впервые ступил в мои туманы. Но не отвечал я потому, что не видел смысла. Я во многом тогда не видел смысла. Локи кивнул и потянулся, тут же привлекая его внимание к подсыхающей лужице спермы на животе. Хотелось повторить. Но сначала… — Так кто вызвал твою тревогу, Локи? … следовало устранить угрозу. Превентивно. *** Тор и Танос. Что же, вы узрите, как я танцую.