В подъезде древней хрущевки.

—Выйди прочь из моего дома!, —раздаётся хриплый женский голос, эхом разносящийся по лестничной клетке.          Такой знакомый для девушки, чьи рюкзак и гитара в чехле полетели в неё вслед за ней самой прямо на холодный бетонный пол. —Дура! Не уважаешь меня, так вспомни, что ты, блять, сама за эту гитару платила!, —кричит девушка, поспешно подползая к инструменту, которому не повезло упасть на неё, как это было с рюкзаком. —Да потому что ты нахлебница, семнадцать лет девке, а она сидит, баклуши бьёт после колледжа! Да ты там объявлялась за этот месяц раз пять от силы! Все бухаешь, да с девками по подъездам шляешься, сосешься с ним!, —перекрикивала её мать. Казалось, от их крика сейчас потрескаются стёкла, а все отличающиеся громкостью собаки замолкнут, поджав хвосты.           Оппонентка ничего не успела ответить. Женщина с яростнвм стуком закрыла дверь. Защелкали замки. Девушка одним движением доползает до ступеньки, взяв в охапку вещи. Усаживается на первую из холодных, мыльных ступенек, с дикой дрожью в руках расстегивая чехол гитары. —Вот же блять, вот же блять, вот же блять, —судорожно твердила она, доставая инструмент.          На удивление, он был цел. Скорее всего, его спас чехол. На состояние его хозяйки это повлияло слабо. Тем не менее, она делает пару глубоких вдохов, минуя подступающий ком в горле, после чего вскидывает все вещи на плечо и отправляется на улицу.          Там её встретил холодный ноябрьский ветер, сразу давший понять, что этот путь будет неприятным. Длинная белая толстовка поверх футболки и в меру тёплые чёрные джинсы некоторое время не давали замёрзнуть, но хватило их ненадолго. Вновь брошенная (во, всех смыслах) в грязь и полумертвая изнутри она по пути копается в рюкзаке, надеясь найти там наушники. К счастью, парочка из фикспрайса все-таки завалялась на дне рюкзака. Подключить их — было отдельным испытанием, ведь звук то и дело барахлил, звучал приглушенно, не давал девушке утонуть в мире инди-рока. Наконец, сделать это вышло и уже как ни в чем не бывало она уходит к остановке. Вязкая смесь из листьев, грязи и воды неприятным хлюпаньем сопровождает каждый шаг, но ей ничего не слышно, она абстрагировалась от мира в полной мере. Теперь только столб сможет прервать наполненный печалью и злобой взгляд себе под ноги. И ей ведь не впервой было ощущать себя подобным образом. Мать нередко позволяла себе выгонять дочь из дома на произвол судьбы, куда глядели её юные бледно-зелёные глаза. Но почему-то сегодня она ощутила себя ещё более ничтожно, чем прежде.          Спустя десять с половиной песен она оказывается у старенькой хрущевки. Схожей с той, из которой девушка изначально вышла. Они все, твою мать, схожи. Противное пиликание набора цифр и звука вызова у домофонов — визитная карта подобных домов. На ряду с балконами, вылепленными бог знает из чего и лифтами, в которых можно смело хоронить едущих там бабок. —Кто?, —из домофона слышится мужской голос, на заднем фоне — музыка, крики и прочий шум —Саша, —монотонно пробурчала она. —Кто?, —переспросил парень. Кажется, он был уже пьян. —Ну, сука, Вадим, ты тупой?! Саша! Саня, Шура!, —тут же бьёт по железной двери ногой, размазав по ней нечто из листьев и грязи. —А-а-а, —в осознании протянул юноша.          Дверь в подъезд с неприятным писком открылась, позволяя Александре наконец войти в место, куда приходит любой уважающий себя семнадцатилетний раздолбай.