Когда рождается день

      Шан Цинхуа пришёл в бамбуковую хижину этим днём для выполнения двух целей: проведать полностью оправившегося Шэнь Цинцю и поделиться идеей для новой новеллы, требовалось заручиться поддержкой сего великого критика. Он никак не ожидал, что застанет того в состоянии близком к коме.       – Что случилось? – только и смог растерянно выдавить он, застыв на пороге.       – Учитель внезапно снова замер, – прошептала Нин Инъин, выглядела она почти также плохо, как и Шэнь Цинцю.       Шан Цинхуа в несколько широких шагов приблизился и опустился на колени перед неподвижным Цинцю, ухватив его за запястье. Он конечно не прославленный целитель, но тоже может помочь.       – Вы сообщили Му Цинфану? – внимательно отсчитывая пульс, спрашивает Шан Цинхуа.       – Братец Мин Фань отправился на Цяньцао, – прикусила губу от беспокойства Нин Инъин. – Мы думали, что это пройдёт. Учитель иногда застывает на месте. Это стало происходить реже и не так долго.       – Сколько он в таком состоянии? – хмурится Шан Цинхуа.       – День, – всхлипывает Нин Инъин.       Шан Цинхуа понимает, что потеряно много времени, но надежда не оставляет его. Шэнь Цинцю буквально всё время с момента неудавшегося слияния миров таким был. Один день без движения – не так страшно, как могло бы показаться.       – Ну наступил рецидив, – нервно усмехнулся он, – с кем не бывает, верно, братец?       Шан Цинхуа выгоняет больше мешающихся, чем реально помогающих учеников Шэнь Цинцю на улицу. Нечего им тут делать. Набились в маленькую хижину, как огурцы в банку.       Равномерный ток ци от Шан Цинхуа пробуждает Шэнь Цинцю. Проблеск сознания мелькает в ядовито-зелёных глазах. Шан Цинхуа чуть не потерял концентрацию от радости, но смог сдержать себя.       Шэнь Цинцю оглядывает комнату медленно, словно не до конца проснулся. Шан Цинхуа держит руку у него на пульсе, готовый в любой момент сражаться с искажением.       Шэнь Цинцю опускает взгляд на лорда Аньдин у своих ног и первое мгновение кажется не узнаёт его. Он моргает. Раз, другой.       – Самолёт.       – Перепугал же ты всех, братец, – расслабленно улыбается Шан Цинхуа, не отпуская запястье Шэнь Цинцю.       Шэнь Цинцю хмурит тонкие брови, что-то обдумывает и решительно кивает сам себе.       – Собирайся, Самолёт, – приказывает он, отнимая свою руку.       – Куда? – удивляется Шан Цинхуа.       – Не могу здесь находиться. Не сейчас. Пойдём… куда-нибудь, – Шэнь Цинцю махнул рукой, изображая это абстрактное «куда-нибудь». – Ты писал о мире, ты должен знать спокойные места.       Шан Цинхуа задумался. Да, были места, где было достаточно спокойно, но когда он думал о них, они не подходили. Для Шэнь Цинцю, что впадает в искажения также часто, как моргает, нужно не просто спокойное место, а умиротворённое. Тихая обитель, что приведёт в порядок не только душу, но и тело.       – Озеро пяти цветов, – поднял голову Шан Цинхуа. – В этом мире оно тоже есть.       – Хорошо, – прикрывает глаза Шэнь Цинцю.       Шан Цинхуа не может даже предположить что творится в душе Цинцю. Всю дорогу шисюн молчал, погружённый в свои мысли. Лишь единственный раз открыл рот, чтобы коротко приказать: «Говори».       Он и говорил. Всё, что только приходило в голову. Братцу явно нужен был фон для его мыслей. Такое иногда случается, когда о чём-то усиленно думаешь, нужно отвлечься. Шэнь Цинцю явно было необходимо разгрузить мозг.       Шэнь Цинцю вёл себя… никак. Казалось, что он услышал какую-то загадку и теперь не может найти ответ.       – Ты всегда знал ответ, – говорит Шан Цинхуа, отвлекая Шэнь Цинцю от созерцания озера.       Шэнь Цинцю смотрит пронзительно, проникновенно, будто не взгляд, а лезвие. Шан Цинхуа лишь улыбается печально.       Они живут в небольшом домике у озера пяти цветов. Шэнь Цинцю совсем не спит и Шан Цинхуа беспокоится, что его состояние ухудшится.       – Поешь, братец, – просит Шан Цинхуа.       В супе умиротворяющие травы от Му Цинфана. Шэнь Цинцю должен отдохнуть, убеждены они все.       Шэнь Цинцю смотрит так, будто знает обо всех его мыслях, планах нынешних и будущих. Смотрит остро, ещё мгновение и поранишься, но подчиняется.       Это действительно удивительно, что Шэнь Цинцю поддался. Упрямее него никого никогда не было. Он даже заботу не терпел, а теперь принимает. Всё ещё тяжело, но принимает же.       Озеро пяти цветов умиротворяет что-то в душе Цинцю. Цинхуа видит смирение в непокорной зелени чужого взгляда. Это не плохое смирение, оно несёт гармонию уставшей душе Шэнь Цинцю.       Присылает беспокойные письма Юэ Цинъюань. Шан Цинхуа не показывает их Шэнь Цинцю, того сейчас от искажения одно лишь озеро удерживает.       Каждый день они гуляют по берегу. Наблюдают за расцветающим яркими красками закатом и смиряются. Каждый со своей ношей.       – Кто я? – спрашивает Шэнь Цинцю.       – Ты – это ты, братец, – просто отвечает Шан Цинхуа и впервые не прячет взгляд.       Это длится долго. Сменяются времена года, а они всё ещё не покидают это место.       Шэнь Цинцю пишет стихи, поэмы, книги. У него словно прозрение. Шан Цинхуа покорно приносит тушь, кисти и новые свитки.       – Напиши Юэ-шисюну, что мы вернёмся к началу лета, – приказывает Шэнь Цинцю.       Шан Цинхуа понимает: «Скоро».       Блики играют на воде, Шэнь Цинцю изучает у себя на ладони маленького птенца, что выпал из гнезда.       – Как он? – спрашивает Шан Цинхуа.       – Умрёт, – пусто отвечает Шэнь Цинцю.       – Неужели невозможно спасти?       Шэнь Цинцю задумчиво молчит, поглаживая птенчика указательным пальцем по головке.       – Будет жить, если ему помогут, – кивает Шэнь Цинцю.       – Ты поможешь, братец?       Шэнь Цинцю смотрит изумлённо, будто и не предполагал ни разу, что может кого-то спасти.       – Разве этот может?..       – Конечно же можешь, братец, – легко касается его плеча Шан Цинхуа.       Птенец остаётся у них. Шэнь Цинцю заботится о нём неловко, смотрит удивлённо, когда крошечное существо потирается головкой о его ладонь.       – Незавидная судьба, – тихо говорит он однажды.       – Почему?       – Среди своих ему больше нет места, среди чужих он никогда не станет своим, – поглаживает мягкие пёрышки Шэнь Цинцю.       – Не скажи, братец. Есть те, кто его принимают, – возражает Шан Цинхуа. – Мы с тобой его принимаем, мы заботимся о нём. У него есть мы, родители, и множество дядь и тётя из школы.       Шэнь Цинцю горько усмехается и качает головой. Шан Цинхуа прячет довольную улыбку. Он видит, становится лучше.       – Я хотел всех спасти.       – Ты спас, шисюн. Спас.       Проходит осень. Шэнь Цинцю собирает себя по частям, как разбитый витраж. Осколки слишком похожи друг на друга, слишком мелки, чтобы с первого раза определить правильное положение. Но Шэнь Цинцю не сдаётся, Шан Цинхуа не позволяет даже мысли подобной допустить. Он знает, как тяжело это делать в одиночку.       – Кто был настоящим всё это время?       – Любой ты настоящий, братец.       – А функция ООС? – печально усмехается Шэнь Цинцю.       – Люди не меняются без причин, – замечает Шан Цинхуа. – Чтобы поменяться и спасти себя, нужен был стимул.       – Система – дерьмо, – философски отмечает Шэнь Цинцю.       – Полностью согласен, братец, – улыбается Шан Цинхуа.       Птенец учится летать, Шэнь Цинцю пристально следит за ним. Опасается, что тот погибнет.       – Летит, – замечает Шан Цинхуа.       – Летит, – соглашается Шэнь Цинцю.       Птице явно лучше на воле, даже находит себе друга. Шэнь Цинцю грустно смотрит им вслед.       – У него есть место, куда можно вернуться, – улыбается Шан Цинхуа, Шэнь Цинцю лишь фыркает. Не верит.       Птица возвращается через месяц, избегает рук Шан Цинхуа и приземляется на подлокотник стула Шэнь Цинцю. В клювике она держит цветущую веточку. Щебечет что-то радостно, перескакивает с места на место и ластится к ласковой ладони лорда Цинцзин.       – Я же говорил, он тебя не забудет, – задирает нос Шан Цинхуа.       – Ты говорил, что ей есть куда вернуться, а не то, что она вернётся, – насмешливо смотрит на него Шэнь Цинцю.       Птица улетает и возвращается вновь. Сидит на плече Шэнь Цинцю, чирикает что-то о своём и живёт.       Шэнь Цинцю наблюдает за птицей с теплотой. У Шан Цинхуа внутри всё теплеет, когда он видит братца таким.       – Почему ты не дал ему имя?       – У него была мать, – тихо фыркает Цинцю, наблюдая за полётом птицы, – она уж точно дала ему имя.       Озеро было спокойно, состояние Цинцю не ухудшалось. Шан Цинхуа хотел вздохнуть спокойно, как в один из дней Шэнь Цинцю задал вопрос.       – Ты же всегда был Шан Цинхуа, верно? – говорит однажды вечером, на закате дня Шэнь Цинцю.       Шан Цинхуа повержено вздыхает. Ответа не требуется, они оба его знают. Шан Цинхуа лишь ждёт, когда Шэнь Цинцю примет то, что лежало всё это время на поверхности.       – Пора возвращаться, – объявляет Шэнь Цинцю.       Собираются они не спеша. Шан Цинхуа обследует каждый уголок хижины, чтобы случайно не забыть ни одну памятную вещь. Тут и стихи Шэнь Цинцю, и его же научные трактаты, и засушенная веточка, подарок птицы. Сам бессмертный мастер Шэнь в это время пишет картину на берегу озера под щебетание своего воспитанника.       – Пора, – подходит к нему Шан Цинхуа.       Шэнь Цинцю неторопливо убирает свои вещи, щекочет под клювиком довольную птицу и идёт прочь от озера.       Шан Цинхуа уходит вперёд, чтобы дать боевому собрату больше пространства. Он слышит далёкий шёпот гор, что сливается с шелестом слов Шэнь Цинцю.       – Я всегда был собой, – прощается с этим местом Шэнь Цзю.