Часть 2
17 июля 2025 г., 12:32
Меня зовут Денис, но уже полгода все называют меня просто Артем. Настоящее имя здесь не важно — важно то, что ты делаешь. А я выхожу на улицу, когда другие боятся даже к окну подойти.
Сегодня утром проснулся от стука в дверь. Слабый, неуверенный. Знакомый звук — так стучат Домоседы, когда у них заканчивается еда. Открыл дверь — тетя Галя из 47-й квартиры. Лицо серое, глаза провалились. Последний раз видел ее месяц назад, тогда она еще была похожа на человека.
— Артем, — прошептала она, — у нас... у нас совсем ничего не осталось. Дети...
Не договорила. Не нужно было. Я знал, что в их квартире двое малышей. Знал, что они едят раз в два дня. Знал, что если не принесу еды сегодня, завтра будет на двух ребенка меньше.
— Схожу, — сказал я. — К вечеру принесу.
Она кивнула и поплелась обратно. Даже спасибо не сказала. Здесь это не принято — благодарить за то, что должно быть само собой разумеющимся.
Проверил экипировку. Противогаз — последний в доме, клапан уже подтекает, но держится. Нож — заточен до бритвенной остроты. Рюкзак — прочный, военный, достался от соседа, который три недели назад не вернулся с похода. Фонарик — батарейки на исходе, но на пару часов хватит.
Вышел на улицу в полдень. Не самое лучшее время — Смотрящие любят патрулировать днем, показывать свою силу. Но у меня не было выбора. Дети не могут ждать до вечера.
Улица встретила мертвой тишиной. Окна заколочены досками или завешены одеялами. Кое-где на балконах сушится белье — признак того, что в доме еще есть живые. Асфальт покрыт странным желтоватым налетом — это от вируса, он оседает на всем, к чему прикасается зараженный воздух.
Супермаркет "Пятерочка" на углу Мира и Ленина. Раньше там всегда была очередь, а теперь — разбитые стекла и граффити Смотрящих на стенах. Красные надписи: "Наша зона", "Домосекам вход запрещен", "Смерть трусам". Но я знал, что в подвале еще могут быть консервы. Может быть.
Пробрался через служебный вход. Внутри темно и пахнет гнилью. Прошел мимо касс — на одной из них до сих пор лежит скелет в форме продавщицы. Интересно, умерла от вируса или от голода? Уже не узнать.
Спустился в подвал. Фонарик выхватывает из темноты полки с остатками товара. Большинство уже разграблено, но в дальнем углу нашел несколько банок тушенки, пакет риса и — невероятная удача — две банки детского питания с истекшим сроком годности. Детям все равно, они и горчицу будут есть с благодарностью.
Складывал находки в рюкзак, когда услышал шаги наверху. Тяжелые сапоги, несколько человек. Смотрящие. Выключил фонарик и замер. Голоса приближались.
— Кто-то тут рылся, — мужской голос, грубый. — Следы свежие.
— Может, крысы? — второй голос, моложе.
— Крысы консервы не берут, дебил. Тут кто-то из Домосеков шныряет.
Они спускались в подвал. Я прижался к стеллажу, стараясь не дышать. Рюкзак за спиной казался тяжелым как свинец. В нем была жизнь двух детей.
Луч фонаря прошелся по полкам в метре от моего лица. Сердце билось так громко, что казалось, его слышно на весь подвал. Но они прошли мимо, к противоположной стене.
— Ладно, — сказал первый голос. — Если кто и был, то уже слинял. Пойдем, у нас еще два дома проверить.
Они ушли. Я просидел в темноте еще полчаса, потом осторожно выбрался наружу. Улица была пуста.
Домой добрался только к вечеру. Поднимался по лестнице, и каждая ступенька казалась горой. Устал не от физической нагрузки — от постоянного страха, от необходимости быть все время начеку.
Постучал в дверь тети Гали. Она открыла моментально — значит, сидела и слушала. Протянул ей пакет с едой. Она взяла, заглянула внутрь, и на лице появилось что-то похожее на улыбку.
— Детское питание, — прошептала она. — Где ты...
— Не важно, — перебил я. — Накормите детей.
Пошел к себе в квартиру. Открыл дверь и остановился как вкопанный. На диване сидел мой сосед, дядя Витя из 52-й квартиры. Сидел неподвижно, смотрел в окно.
— Витя? — позвал я.
Он не ответил. Подошел ближе и понял — мертвый. Уже несколько дней как. Просто сидел в моей квартире и умер от голода. Дверь-то я не запирал — зачем? Что здесь красть?
В кармане у него нашел записку: "Артем, прости. Не смог больше. Поблагодари за все. Витя."
Я не помнил, когда в последний раз кормил дядю Витю. Может, неделю назад? Может, две? Время здесь течет странно, и ты не всегда понимаешь, что важно, а что нет.
Вынес тело на балкон — хоронить некому и негде. Здесь так принято. Балконы превратились в морги под открытым небом.
Сел на кухне, открыл последнюю банку тушенки. Ел и думал о том, что дядя Витя умер в моей квартире, потому что я не принес ему еды. Думал о том, что завтра снова нужно будет идти за припасами. Думал о том, что Смотрящие становятся активнее, а съестного все меньше.
Но больше всего думал о том, что я единственный Артем в этом доме. Второй не вернулся три недели назад. Третий заразился и умер прошлым месяцем. Остались только я и тридцать семь Домоседов в двадцать две квартиры.
Когда я умру или не вернусь, что будет с ними? Станут ли они Артемами? Или просто умрут от голода, как дядя Витя?
За окном стемнело. Где-то вдали послышались выстрелы — это Смотрящие развлекались или кого-то казнили. Уже не важно. Я лег спать, зная, что завтра снова нужно будет выходить на улицу.
Потому что кто-то должен кормить Домоседов. И пока я жив, этим кем-то буду я.
