***
...И вновь все тело пронзается неприятной
дрожью, то ли от холода, то ли от неприязни ко всему вокруг происходящему. Он лежит, уставившись в потолок и абсолютно не шевелясь. По маленькой, и поэтому дешевой комнатушке мотеля разбросаны бычки, бутылки из-под пива и другого
несертифицированного алкоголя, купленного по скидке в единственном алкомаркете небольшого северного городка. Несмотря на то, что сейчас только ноябрь, за окном уже завывает метель и этот отвратительный, пробирающий до самых костей холодный ветер вновь и вновь бьет по стеклам, издавая при этом характерный звук. Небо закрыто плотным слиянием тумана и облаков, а слабые лучи лунного света уже и не пытаются пробиться сквозь всю эту пелену.
Уже четверть пятого утра, а напарник, тогда еще
молодой и
по-особенному красивый Майкл Таунли, как обычно, абсолютно внезапно и без предупреждения, уже третий раз
за последние четыре часа решает выйти покурить, не давая уснуть:
—Блять, уходи уже и не возвращайся, куряга!—Вслед брюнету произносит Филипс.—Хоть одну ночь дал бы выспаться.
В этот день они поругались и из Таунли в очередной раз вылилась волна негатива, пропитанная эгоизмом. Именно поэтому всю безмерную симпатию к Майклу пытаются перебить чувства злости и раздражения, но у них не получается. Филипс снова и снова прощал друга, даже когда тот и не пытался извиниться. Влюбленный идиот, у которого все продолжалось именно так уже не первый год.
Впереди их ждет серьезный налет на банк Людендорфа и поэтому Тревора мучают сомнения, по поводу своего лучшего друга: «Я не позволю себе простить его, если он пропадёт, я не прощу тебе это еще раз, Майкл, чёртов, Таунли!». И ведь всего этого бы не было, если бы не жена-шлюха с детьми—Джимом и Трейси. Метамфетаминщик мог понять и простить любой проступок этого говнюка, кроме стремления отдать всего себя Аманде, которую интересуют только деньги. Ведь когда Таунли не додавал ей хоть капли внимания или ста долларов на новое платье—она просто ложилась под первого попавшегося парня. Чертовка не имела при себе ни стыда, ни совести и даже милым личиком и четкой фигуркой не обладала.
***
Накинув на себя старую дубленку, он выходит из комнаты, не забывая схватить зажигалку. «Блять, уходи уже и не возвращайся, куряга! Хоть одну ночь дал бы выспаться.»—Такие слова летят ему вслед из уст своего лучшего друга. Они врезаются в спину пулями и оставляют металлический привкус во рту, но Майкл лишь продолжает молчать в ответ. Да, он знает, что своим присутствием он только портит жизнь Тревору, да, понимает, что ведет себя как мудила, только вот сделать он с этим ничего не может. Громко хлопнув старой и хлипкой дверью, ручка которой и так с трудом закрывается, он быстро спускается по бетонной лестнице и направляется к выходу из здания.
—Твою мать...—слова, произнесенные шепотом вылетают вместе с облаком пара изо рта.—Кто, блять, заправляет так мало газа в зажигалки?
Скрипя ботинками по свежему, тонкому слою снега, он пытается очень быстро дойти до круглосуточного супермаркета. Неоновые вывески и старые, грязные, слабо светящие фонари, расположенные только на центральных улицах—единственные источники света в городе. Майкл достает бумажник, в котором лежит несколько десятидолларовых купюр и самая дорогая вещь, которая у него есть на данный момент—фотография его детей. Уже пожелтевшая от времени бумага, с помятыми уголками и расплывшейся краски от капель воды, а на ней—шестилетняя Трейси с лохматыми после игры косичками и трехлетний Джимми с плаксивой гримасой. По душе разлилась теплота, как после глотка виски, а на лице мужчины появилась едва уловимая улыбка. Посмотрев еще пару секунд на фотографию, он засунул ее в обратно, в маленький карман своего бумажника, который был на замочке. Ради этих мелких засранцев, которые уже ни во что не ставят своего горе-папашу, он готов предать своего лучшего друга, банду, бросить дело. Первый пункт уже выполнен—Майки работает с ФРБ, и все ради благополучия семьи
или себя самого.
Двери в магазин открываются, задевая колокольчики, которые висят над ними. Яркий холодный свет ослепляет брюнета, а жужжание ламп уже начинает его раздражать. Конечно, если не спать три дня подряд, будет раздражать любое существо, издающее хоть малейший звук. Поэтому они и ругались с Филипсом. Последний лишь подначивал Таунли, а он же вспыхивал как спичка и «плескался ядом» до конца дня. Безобидный, как казалось Майклу сарказм превращался в острый нож, ранящий Тревора в живот, раз за разом, все больнее и больнее. Дышать становится тяжелее, пульс учащается, боль расходится по всему телу и единственное желание в этот момент—избавиться от этой боли, пусть даже сдохнуть к чертям собачим—все же лучше, чем терпеть это.
Брюнет подходит к стойке с алкоголем, берет себе бутылку крепкого виски «Macbeth» и пару банок пива «Pißwasser» для друга:
—С вас 24 доллара 50 центов,—протянула кассирша своим неприятным, отчасти писклявым тембром голоса,—еще что-то?
—Угу, подайте вон ту зажигалку.
—Получается 28$.
—Сдачи не надо.—Мужчина небрежно кинул три десятка и быстро направился к выходу, взяв все бутылки в руки.
Двери резко распахнулись и открыли перед Таунли совершенно другой вид на город: ветер утих, крупные хлопья снега падали вниз. Тучи потихоньку расходились, теперь уже сквозь узкие щели между ними можно было увидеть луну и безмерное количество звезд. И ведь единственный плюс этого города—именно ночное небо. Бесконечно чёрная бездна, из-за которой на душе борются два чувства: восхищения и страха. Аккуратные вкрапления, как будто белая краска на черном холсте—звезды, а большое, слегка размытое светло-серое пятно—луна.
***
Брюнет заходит в номер, стараясь не шуметь, но как на зло бутылки ударяются друг об друга:
—Хоть бы он не проснулся—брюнет шепчет себе под нос, будто молясь, чтобы это и вправду не случилось.
—Я все слышу, сученыш! Где ты шлялся час, и с каких пор курение стало таким долгим и увлекательным для тебя делом?
—Просто заткнись, Ти. Я купил тебе пиво, так что...
—Ого, неужели наш глубокоуважаемый Мистер Таунли решил устроить и на моей улице праздник?—Метамфетаминщик перебил своего друга-возлюбленного на полуслове,—Лучше бы ты дал мне поспать, Майки.
—Ты все сам знаешь, Трев. Так что просто отъебись от меня и дай спокойно абстрагироваться от этого нечестивого мира.—Майкл закурил сигарету, выдыхая дым в потолок и держа никотиновую палочку зубами, начал открывать виски.
Филипс же просто молча выхватил у него из рук пиво, избавился от металлической крышки с помощью угла тумбы и сделал глоток. Слабоалкогольный напиток разлился по его глотке. Несмотря на серьезный, даже скорее бесчувственный взор метамфетаминщика, внутри него сейчас все надежды на лучшее разваливались на кусочки, на мелкие куски стекла, вновь попадающие по самым открытым и незажившим душевным ранам. Если бы эти неприятные слова были произнесены не устами Таунли—Тревор бы давно врезал эдакому ходячему раздражителю. Но Майкл был единственным исключением для него, абсолютно во всех смыслах. Даже если бы он тушил бычки об руки Тревора, последний все равно был бы готов зацеловать и заобнимать его, отдать ему все свои чувства ему, отдать всего себя. И даже если он, скотина, не вернет...
***
Майкл резко открывает глаза, пытаясь отдышаться. Все тело покрыто холодным потом, руки и ноги дрожат. Правой кистью брюнет крепкой хваткой держит свой собственный девятимиллиметровый полуавтоматический пистолет. Он снимает его с предохранителя, переводит затвор в крайнее заднее положение,—«Заряжен... Какого чёрта?»—перед сном брюнет всегда складывал оружие в дальний угол шкафа.
«...Опять, снова и снова Таунли оказывается в этой замызганной комнате. Сколько бы он не пытался выбраться, убежать оттуда, найти другое место, все его жизненные пути приводят именно к этому сраному номеру. Он пытается наладить свою жизнь, избавиться от всех проблем, обеспечить безопасность своей семье, но может лишь повторять давно пройденный сценарий,—«Да, Мэнди, это точно последнее дело, после него все наладится...» Единственная надежда на спокойную жизнь—сделка с ФРБ. Да, его поступок аморален, раз он решил подставить свою команду, возможно даже лишиться её, но сейчас мозг Таунли лишь затуманен мечтаниями об особняке в Рокфорд-Хиллз...»
Слабый порыв холодно ветра тихонько дотрагивается до его достаточно аккуратной шеи, широких открытых плеч и предплечий, на которых еще не зажили раны после недавней перестрелки. Совсем не загоравшая от постоянного отсутствия солнца кожа покрывается мурашками. Короткий взгляд на часы, стрелки которых медленно тикают: половина третьего. Справа посапывает, положив руки под щеку Тревор. Молодой человек никогда не верил в то, что этот
любимый псих может выглядеть так спокойно и умиротворенно. Майкл аккуратно встает с кровати и направляется в сторону небольшого балкончика, попутно накрывая длинноволосого тонким одеялом. Заменив пистолет на сигареты и массивную зажигалку с блестящим металлическим корпусом, он накидывает на себя первую попавшуюся куртку и выходит на балкон. Таунли поджигает сигарету, надеясь, что ее не потушит ветер и делает первую затяжку. От свободной и теплой фуфайки с флисовым подкладом приятно пахнет одеколоном Филипса и слегка отдает чем-то похожим на запах пороха, перемешанный с отголосками свеже-строганных сосновых досок. На душе становится тепло от хороших воспоминаний:
«...Только что разгоревшийся костер слегка обжигает лицо парня, подбрасывающего в него ветки. Из-за изумрудно-зеленых верхушек сосен, уходящих куда-то далеко наверх можно увидеть лишь обрывки темного и, кажется, бесконечного звездного неба. Несмотря на расположение города, июльские ночи бархатисто теплы. Вокруг полнейшая тишина, которую прерывает только потрескивание дров и короткие диалоги. Слабый и приятный ветер обдувает разгорячившихся, немного пьяных и смеющихся молодых людей, сидящих так непозволительно близко друг к другу. Знакомы они не много не мало—пять лет, но такое чувство, что счет времени где-то сбился и они были вместе всю их коротенькую жизнь. Случайные взгляды, касания, которые на самом деле скрывают под собой огромную близость между этими парнями. Неподалеку стоит грязно-желтая палатка, которая будет их ночлегом на сегодня, а внутри нее лежит спортивная сумка, в которой под слоями газет лежит куш размером в двадцать пять кусков—выручка за их очередное удачное ограбление.
—Майки,—Тревор отпил немного пива и продолжил,—ты вообще видел лицо продавца? Когда ты вошел, весь такой важный, в каком-то закрытом горнолыжном костюме, начал вальяжно выбирать с ним виски, а потом резко направил на него пушку? Это была просто умора.
—Конечно, Трев, я сам кое-как не засмеялся,—слова брюнета сопровождались легкой, но все равно лучезарно радостной улыбкой,—и ведь ты еще не знаешь, где на самом деле собака зарыта...
—О чём ты говоришь?—Крылатое выражение было слишком прямо воспринято собеседником.
—Пушка то была не заряжена, мне просто повезло, что стрелять в этот раз не пришлось.—Он повторил за Филипсом и тоже глотнул хмельного пойла.
—Таунли! Когда ты стал таким ротозеем?—Интонация длинноволосого колебалась между удивлением и возмущением.—Судьба же могла нагнуть нас и тогда твое великолепное обаяние и пафосные фразочки из фильмов, блять, не спасли бы нас!
—Ти, это уже не важно, дело позади. Но вопреки всему постараюсь больше не допускать таких проебов,—он повернулся и направил свой взгляд прямо в глаза Филлипсу,—все ради тебя, дорогой.
Тревор был очень удивлен этому неожиданному движению и словам, ведь он сам, абсолютно без угрызения совести пялился на Майкла весь их разговор, длиной в несколько часов. Алкоголь уже значительно затуманил разум обоим, так что они даже не задумывали о последствии сказанных слов:
—Ты что, все это время пялился на меня?—несмотря на полное безразличие во взгляде Таунли, его голос приобрел какое-то новое, слегка хрипловатое и глубокое звучание, ранее не знакомое метамфетаминщику.—Ни стыда, ни совести, Ти.
—И ты вновь прав, Таунли,—Тревора как магнитом начало притягивать к напарнику,—но есть еще одна деталь.
—Ну и какая же, Трев?—По брюнету было видно, что он заигрывает, очень видно. Его глаза, цвет которых был как прозрачно-голубой лед который, казалось, ничем не растопить сверкнули огоньком заинтересованности и... страсти?
—На тебя невозможно не пялиться, Майки.—Филипс, очевидно стесняясь, аккуратно коснулся манящих и столь желанных губ. Быстро, будто стараясь успеть до того момента, когда Майкл решит отстраниться от него. Но от возлюбленного не было никакой отдачи—он не продолжал поцелуй, но и обрывал его. Таунли же просто пытался понять это чувство, понять намерения Тревора. Ощутить вкус его губ, теплоту его дыхания именно в тот момент, когда мир вокруг замер для них обоих. Но метамфетаминщик отстранился:
—Прости, Майк.—Он старался отвести взор от предмета воздыхания, чтобы тот не видел его красных от смущения щек.
—Ти, постой,—Майкл взял собеседника за подбородок и тихо повернул обратно к себе,—не отворачивайся от меня. Все в порядке, не волнуйся...»
Тонкая сигарета в покрасневшей от мороза руке уже превратилась в окурок. «Блять, сколько я уже здесь стою?». Стрелки потертых, лет десять назад украденных у отца часов показывают ровно три часа ночи. «Ну его нахер, пойду обратно, постараюсь заснуть.»—Он бросил бычок вниз и поплелся в комнату, шоркая наполовину протертыми тапочками. Тревор спал все также сладко, как и на момент ухода брюнета. Сняв с себя его фуфайку, он лег на промерзшую половинку кровати и отвернулся от Филипса, пытаясь заснуть.
***
День ограбления—решающий для Майкла, но абсолютно рядовой для Тревора и, как там его? Брэда? Наверное, хотя в прочем это не интересовало Таунли—они не сошлись характерами ещё с первой встречи. Главное, чтобы он точно оказался мертвецом после того, как Дейви попадет в него. А вот с Тревором, с ним все намного сложнее... Стоит ли дружба длиной в четырнадцать лет того, что он получит? У каждого на это свой ответ, и правильный вывести невозможно. Но если дверь впереди только одна
как думает Майкл возвращаться назад уже нет никакого смысла.
—Трев?—Филлипс лежал на кровати, наслаждаясь пивом.
—Что?—Метамфетаминщик даже не собирался поворачивать голову в сторону собеседника.
—У нас все готово? Команда, оружие, все собрано? У меня нет шанса на провал.
—Эгоист ты хренов, опять перевел все на себя...
—Просто ответь мне на вопрос, Филипс. Не поверишь, но в этом нет ничего сложного.—лицо Майкла с каждым словом становится темнее и серьезнее.
—Я продолжу разговор только после твоих извинений, сукин сын.—Филипс делал это специально. Зачем? А это уже неизвестно, ведь нам не дано понять этого человека. Таунли опять вспыхивает, но вместо того, чтобы накричать на Тревора или вмазать ему, он быстрым шагом обходит кровать, подсаживается на край со стороны друга и резко притягивает его лицо к своему. Несколько секунд серьезного и укоризненного взгляда в бескрайние черные глаза с отливом янтаря—и брюнет впивается в губы Филипса. Еще никто не целовал метамфетаминщика так бесцеремонно и нагло, при этом отдавая все свои чувства и всю свою страсть. Даже проститутки, которым он платил немалые деньги за, как оказалось—абсолютно бесплатные услуги от своего предмета воздыхания. Всё вокруг этой пары вновь замирает, они остаются совсем одни, как в тот раз—вне пространства и времени. Яркие солнечные лучи падают на лицо Тревора, раскрывая перед глазами его возлюбленного красоту каждого миллиметра лица. Светлая кожа, на которой почти нет морщин и ран, кроме одной—полученной в их совместном ограблении, которую обрабатывал Майкл. Густые, ровные и такие же каштановые брови, как и сами волосы молодого человека. Самое главное—эти губы, почти сливающиеся с кожей, немного обветренные и с вечным металлическим привкусом—с того дня ничего не изменилось. Спустя несколько секунд Майкл отрывается от Тревора:
—Пожалуйста, прости меня, Ти.—Леденящий взор становится огорченным и печальным, ожидающим хоть какой-то поддержки со стороны собеседника.
—Майки,—Тревор выглядел так, будто он уже разузнал все тайны возлюбленного, но все равно прощает его,—я прощал тебя каждый раз и абсолютно ни о чем не жалею. Прощу и сейчас.—На губах Таунли проступает слабая, но искренняя улыбка с нотками облегчения.
***
Они уже бегут к вертолёту, с деньгами в сумках, кое-как оторвавшись от основной погони, с мыслями, что все пройдет удачно. На улице сияет солнце, блестят огромны сугробы, которые во время бега были далеко не уместны. На светло-голубом небе нет ни одного облачка. Есть лишь одно «но» в этом прекрасном дне—воздушный транспорт так и не появился. Все втроем, они пытаются скрыться за ящиками... звук выстрела, и Брэд уже лежит на промерзшей земле, покрытой толстым слоем льда. «Все идет по плану»,—Таунли бежит к телу, пытаясь оттащить его в укрытие. Ещё один глухой удар—прямое попадание пули в сердце Майкла. У него осталось лишь двадцать секунд, на осознание того, что все пошло не по плану.
Дэйв промахнулся. Филипс подбегает к нему, уже даже не пытаясь скрыться.
—МАЙКИ, БЛЯТЬ! НЕ СМЕЙ ОТКЛЮЧАТЬСЯ, МЫ ВЫКАРАБКАЕМСЯ,—он пытается легонько ударить Таунли по щеке, чтобы привести его в чувства, но не может сделать даже этого, ведь руки дрожат как промокший осиновый лист, голос становится осипшим, а слезы текут из глаз нескончаемым потоком, не давая ему видеть полноценно и падают прямо на лицо Майкла,— я-я, сказал т-тебе, не смей умирать, с-сукин ты сын, з-зач... зачем ты понесся к нему?!
В ответ Майкл, находящийся в десяти секундах от смерти может лишь прошептать два слова,—Беги, Ти.— Время на прощание кончилось—Майкл отклоняет голову и закрывает глаза.
—ПРИСТРЕЛИ ТОГДА И МЕНЯ, СУКА, КЕМ БЫ ТЫ НЕ БЫЛ!—Крик, вырывающийся не столько из глотки, а из души, разносится по всей округе. Проходит минута, выстрел так и не прозвучал. Тогда, отчаявшийся, потерявший почти весь смысл своей жизни Тревор хватает чей-то пистолет, лежавший в снегу. Холодное дуло огнестрела прикасается к правому виску. Он нажимает на курок. Очередной оглушающий всех вокруг выстрел—тело Филипса лежит в луже багряной крови прямо рядом с телом Майкла...
