touch me

— Ваше домашнее задание на выходные — два свитка эссе на тему: «Оборотни». Не забудьте, если не хотите потратить на это все Рождество!       Ребята, до этого не отрываясь слушавшие профессора Демори, зашумели. Предпразничная суета занимала их каждую минуту, что не была занята учебой. В проходах между столами зашуршали длинные мантии, и разноцветные галстуки, серебристо-зеленые и черно-желтые — занятие проходило для студентов Слизерина и Пуффендуя — запестрили в глазах.       Элиотт провожал учеников с улыбкой. Переполняющая их радость и ожидание чего-то нового и хорошего впереди отзывались в его сердце. Он любил проводить Рождество в Хогвартсе — во времена учебы такой шанс выпал лишь пару раз, так как он успевал соскучиться по родным, но даже этого хватило, чтобы понять, что этот праздник здесь — не такой, как везде. Волшебный.       У его стола задержались две ученицы. Элиотт едва заметно закатил глаза — он знал, что сейчас будет. Анет Савари и Изабель Демисси — дочери его друзей — были в восторге от того, что у них такая тесная связь с преподавателем: Лука и Элиотт играли с ними обеими едва ли не с рождения, брали их к себе на ночь, когда их родителям нужно было отъехать и даже последнее лето, первые месяцы беременности Луки, они провели с ними, в загородном доме Манон и Шарля.       Анет училась на Пуффендуе, как и ее родители, и она только что была в классе. Изабель же, как Лука, Элиотт и ее мать, Манон, училась на Когтевране и, очевидно, ждала подругу за дверью: в ее волосах еще таяли последние снежинки после прогулки, несколько прядей выпали из прически, тем самым делая девочку очень похожей на маму. — Вам нужна помощь? — изогнув бровь, спросил Элиотт, когда девочки с минуту стояли молча. — Как Лука? — хором спросили они, не отрывая от него взгляда. — Уже скоро? А можно мы будем нянчить малышку? Ну пожа-а-алуйста, — сложив ладошки, они смотрели на него такими огромными умоляющими глазами, что Элиотт невольно улыбнулся.       Как Лука? Сложно. Действительно самое подходящее слово для этой ситуации. Им обоим было тяжело в последние месяцы — как минимум потому, что Элиотт устроился на работу в Хогвартс, и это давало слишком много думающему мозгу Луки много пищи для размышлений. Он бесился из-за всего. Буквально. Но больше всего, конечно, из-за того, что Элиотта часто не было рядом. И это было непривычно для них обоих. Но так было нужно.       Но выливать это все на маленьких, ничего не подозревающих девочек Элиотт, конечно, не собирался. Собравшись с мыслями, он открыл было рот, как его прервали. Напыщенная бурая сова стрелой влетела в приоткрытое окно и, бросив на стол небольшой конверт, покинула их так же быстро, как появилась.       Демори тут же понял, в чем дело. Дорогая бумага темно-синего цвета с изображением семейного герба Лалльманов. Элиотт закатил глаза — замашки чистокровных семей волшебников, которых он никогда не понимал и которые Лука любил до сумасшествия, несмотря на то, что прекрасно знал о существовании мобильных телефонов и о быстроте связи по ним. Нет, это было недостаточно феерично для Луки Лалльмана, который сейчас, очевидно, проводил время у родителей.       Но просто письмо — это еще половина беды. Это была «кричалка» — письмо, в ближайшие несколько минут грозившее взорваться и излить на него все свое гневное содержимое. Быстро подняв взгляд на учениц, изумленно замерших на месте, Элиотт многозначительно кивнул — лучше бегите. Переглянувшись, они пробормотали неловкое «Хорошего дня» на прощание и выбежали из кабинета за оставшимися учениками.       Тяжело вздохнув, Элиотт открыл письмо. Родной голос, пусть и такой разгневанный, заставил его сердце забиться чаще. Как же он соскучился. — ЭЛИОТТ, РАДИ МЕРЛИНА И ВСЕХ СВЯТЫХ, ДЕМОРИ, ТЫ СЕРЬЕЗНО?! ТЫ ПОМНИШЬ, КОГДА Я ТЕБЕ СКАЗАЛ ПРО КОЛЯСКУ ДЛЯ РЕБЕНКА? ДВА МЕСЯЦА НАЗАД! ТЫ СКАЗАЛ, ЧТО ВСЕ ПОД КОНТРОЛЕМ! Я НЕ ВИЖУ НИКАКОГО КОНТРОЛЯ! Я ПРИЕДУ ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ, ПОТОМУ ЧТО ТЕБЕ, ОЧЕВИДНО, НИЧЕГО ДОВЕРИТЬ НЕЛЬЗЯ! В ЧЕМ МНЕ, ПО-ТВОЕМУ, НУЖНО БУДЕТ ВОЗИТЬ НАШУ ДОЧЬ?       На пару секунд он замолчал, после чего послышался глубокий вдох, и голос, гораздо более спокойный и в то же время гораздо более грустный, произнес: — Не доводи меня, Демори, или я из тебя эту коляску сделаю. МакГонагалл всегда говорила, что у меня способности к Трансфигурации. Я приеду на Экспрессе — не хочу рисковать с трангрессией. Надеюсь, хотя бы встретить нас не забудешь.       Чертова коляска. Элиотт помнил о ней. Вспоминал каждый день. Мысль о том, что их дочери нужно купить транспорт не покидала его и только порождала постоянную тревожность. Они купили уже много вещей в будущую детскую — игрушки, пеленальный столик, бутылочки и соски, и с этим все было нормально. Но коляска — Элиотт не понимал, почему она стояла внутри него таким барьером.       Собрав со стола записи и учебники, он решил спуститься в Большой Зал — уже было далеко за полдень, а он сегодня даже не завтракал.       Занятия на сегодня у всех закончились — и лестницы, и коридоры замка пустовали, поскольку студенты занимались или сборами, или весело проводили время на свежем воздухе. Эта тишина — такая редкая в Хогвартсе — успокаивала, Элиотту не хватало ее во время учебы здесь, и он постоянно находил укромные места, чтобы спрятаться ото всех. Сейчас, проходя мимо них, он понимал, что теперь даже не может в них поместиться.       В Большом Зале вовсю шла подготовка к празднику. Несколько студенток-пятикурсниц с Гриффиндора на входе раздавали рождественские шапочки и приглашения на финальный спектакль любительского театрального кружка; те из ребят, что не ушли на каток, укутавшись в уютные свитера с необъятными чашками какао сидели небольшими группами за столом и играли в волшебные шахматы.       Девочка со Слизерина, устроившаяся с огромной корзиной мандаринов, с улыбкой раздавала их проходящим мимо, а в перерывах между раздачами чистила их своему младшему брату, сидевшему рядом.       Профессора занимались украшением пространства — тут и там появлялись новые шарики, гирлянды и рукодельные украшения, сделанные ребятами из цветной бумаги. Несколько студентов со старших курсов помогали своим преподавателям. Время от время что-то разбивалось, однако через несколько секунд за этим следовало абсолютное спокойное «Репаро» и все возвращались к делу.

The first time that you touched me Oh, will wonders ever cease? Blessed be the mystery of love

— Профессор Флитвик, я могу Вам помочь?       На третьем курсе Элиотт впервые решил остаться на каникулы в школе, и ему вдруг безумно захотелось помочь с созданием атмосферы, что будет радовать его все грядущие недели. Ему неплохо давались Чары, и процесс не казался таким уж сложным. — Да, месье Демори. Был бы Вам крайне признателен.       Дело шло как по маслу: иногда, правда, приходилось использовать лестницу и какие-то подручные материалы, когда не удавалось совладать с магией, но по большей части он справлялся.       Внезапно он услышал звук бьющегося стекла у себя его спиной. Обернувшись, Элиотт увидел худощавого мальчика в свободном синем свитере — кажется, первокурсника — с грустью в огромных глазах цвета сапфира, так выделявшихся на его маленьком личике, глядящего на осколки перед собой — все, что осталось от елочного шара. — Прости, — виновато пробормотал он, глядя на Элиотта и одновременно пытаясь собрать остатки украшения. — Я только хотел помочь, но он выскользнул у меня из рук. Я не знаю, как это произошло.       Элиотт подошел к нему, наблюдая, как мальчишка опускает глаза, и положил руку ему на плечо. Тот, проследив за его рукой, поднял взгляд, и их глаза встретились. — Все нормально, бывает, — улыбнувшись уголками губ, заверил его Элиотт и навел палочку на разбитый шар. — Репаро. — Это оказался огромный шар с изображением ночного Хогвартса в лунном свете. Элиотт повертел его в руках, завороженный видом, которым ему так редко удавалось полюбоваться.       Все это время мальчик наблюдал за ним с немым восхищением в глазах. — Я Лука, кстати, — вдруг резко сказал он, протягивая руку. — Лука Лалльман. Я тоже с Когтеврана. А ты Элиотт, да?       Элиотт попытался подавить немного гордую и довольную улыбку. Почти знаменитость. — Да, — ответил он, сжимая теплую ладонь Луки своими вечно холодными пальцами возможно чуть дольше, чем это было необходимо.       Обедал он с комком в горле. Казалось, в школе все было так же, как и тогда. Даже к смене стола на учительский он кое-как привык за полгода — хотя поначалу часто садился со студентами по привычке.       Но все изменилось. Они изменились. Скажи ему тогда, что тот мальчишка так изменит его жизнь, поменяет его мнение на такое количество вещей и что самое невероятное — будет носить в себе их ребенка, Элиотт бы не поверил. А сейчас даже не представляет, в какую ужасающую сторону могла повернуть его жизнь, если бы не Лука.       Спустя некоторое время после знакомства и неловких гляделок в гостиной Лука снова решился к нему подойти.       В этот период у Элиотта впервые начали проявляться симптомы биполярного расстройства — тогда он еще боялся поделиться этим не то что с кем-то из школы, но даже с родителями, и винил во всем себя.       И в тот день, когда Лука плюхнулся рядом с ним на диван в общей гостиной Когтеврана, голова его была занята все теми же мыслями, несмотря на то, что он уже сорок минут держал книгу перед глазами — он не мог читать ее, слова пролетали мимо, и он очень устал. — Бывает такое, что ты не читаешь, м? Как ни посмотрю на тебя — ты всегда с книгой, — спустя минуту молчания сказал Лука. Он извернулся, чтобы прочитать название на обложке, и под впечатлением закивал головой. — Защита от темных искусств?       Времени уже было далеко за комендантский час, и в гостиной были только они и две семикурсницы, склонившиеся над конспектами. Элиотт знал их — несколько раз он просил у них записи, чтобы использовать информацию повышенного уровня в эссе.       Они сидели слишком близко: их бедра буквально были прижаты друг к другу, а колени время от времени сталкивались, поскольку Лука не переставая дергал ногами. — Да, — кивнул Элиотт, закрывая книгу и кладя ее на колени. — Твой любимый предмет? — Шерлок, — усмехнулся Демори, поворачивая голову в сторону Луки. Внезапно он почувствовал, что у него даже хватит сил на улыбку. — Я читаю далеко не всегда. Возможно, тебе просто хочется так думать обо мне. Мозг притягивает то, о чем ты думаешь.       Лука смущенно опустил подбородок на грудь, и в кои-то веки его ноги замерли. — Я не думаю о тебе настолько много, — на одном выдохе выдал он, резко повернув головой. Они действительно сидели очень близко: Элиотт почувствовал его дыхание на шее. — Окей, — пожал плечами Элиотт. — Ты чего-то хотел?       С трудом покончив с едой, Элиотт решил подышать свежим воздухом — на улице он не был с прошлого дня, и от духоты и нахлынувших переживаний уже начинала болеть голова.       Выбравшись во внутренний двор, он остановился и с удовольствием вдохнул морозный воздух. Мысли о злосчастной коляске вернулись. Она казалась ему самой важной частью их детских покупок — после кроватки, разумеется. Вы не подумайте — он и ходил в магазины, и смотрел в интернете. Но все было не то.       В своих самых сокровенных мечтах он всегда видел их прогулки втроем. Их путешествия. Их поездки к родным. Коляска должна была стать большой частью того будущего, о котором он всегда мечтал, к которому всегда стремился. И Элиотт не хотел ошибиться в этом выборе.       Он не знал, как на это смотрит Лука. И на самом деле не хотел нагружать его такими философскими размышлениями — в конце концов именно внутри него растет их маленький комочек, их дочка, именно он рядом с ней всегда, оберегает ее и ждет момента, когда сможет показать малышку миру. Что такое на фоне трудностей, с которыми сталкивается Лука ежедневно, все его заморочки?       Что такое эти заморочки по сравнению с тем, с чем Лука справляется все время, что они вместе?       После одного случая на шестом курсе Элиотт был вынужден поделиться с родителями своей проблемой — он перестал находить даже в самом себе причины происходящего, он не понимал, что не так.       Одним холодным мартовским утром он проснулся не в постели. Вообще не в башне Когтеврана.       Открыв глаза, он увидел голубовато-сероватое небо. Повертев головой, он понял, что лежит на станках квиддичного стадиона — холодное дерево под ним неприятно обжигало оголенные участки кожи. Элиотт оглядел себя — он был в одной пижаме и лишь каким-то чудом обнаружил на себе кроссовки.       Первой мыслью было бежать. Но вторая мысль ее остановила. Как он здесь оказался? Что произошло? Он точно помнил, как выключал лампу на прикроватном столике, как откладывал учебник, как долго вертелся в кровати, не находя удобного положения для сна…       Воспоминания о прошедшей ночи никуда не исчезли. Но они были будто скомканы, перемешаны, как куча самых разных красок, размазанных по палитре безумно увлеченного художника. Он помнил отрывками, как бежал сюда по школьным коридорам, мимо теплиц — по холодной земле, только начавшей освобождаться от снега, но холода не чувствовал. Это было неважно. Важнее всего было устроить утреннюю пробежку.       Это казалось чем-то нормальным. Тогда. Сейчас это его пугало.       От усталости голова еле соображала, пальцы на руках и ногах так замерзли, что едва двигались. Бежать. Нужно бежать. Но тело не слушалось.       Да и было уже поздно. Элиотт услышал чьи-то торопливые шаги, приближающиеся к нему. Он поднял голову. И тогда, казалось, все начало рушиться.       Лука в спортивной черно-синей форме Когтеврана смотрел на него круглыми глазами, крепко сжимая в руке метлу. Он хотел попасть в команду факультета, поэтому тренировался по утрам самостоятельно. Иногда Элиотт приходил сюда за ним и незаметно наблюдал. Помнится, он тогда думал, что утро — не самое удачное время для Луки, потому что он постоянно промахивался. (Как выяснилось позже, наблюдал он не так уж и незаметно.) — Эл… Элиотт? — Лука сел рядом с ним на лавочку и обеспокоенно оглядел его одеяния. — Что ты здесь делаешь?       Элиотт чувствовал, как он пытается заглянуть ему в глаза. Но он не мог. Что, если в его глазах сейчас можно прочитать все его сумасшествие?       Не получив ответа, Лука снял свою мантию и накинул ее Элиотту на плечи. — Ты ледяной, — дрожащим голосом сказал он. — Пойдем, я отведу тебя… — Только не к мадам Помфри. Со мной все нормально. Просто вышел подышать. — Не хватало только, чтобы он повел его к медсестре. В кровать. В кровать и никогда из нее больше не вылезать. — Я отведу тебя в спальню, — вздохнув, тихо закончил Лука.       Элиотт хорошо помнил тот день. Тогда он решил, что ему нужно сделать все, чтобы отдалить мальчика от себя. Нужно поторопиться, пока он не увидел в Элиотте окончательно поехавшего.       Тогда он поехал к родителям. Мама много плакала, папа много молчал. Первые врачи, первые лекарства. Диагноз, про который никто в их семье до этого не слышал.       Вернувшись в школу, он сдал значок старосты и начал всячески избегать Луку.

***

      Через три дня прибыл Хогвартс-Экспресс, чтобы забрать студентов, уезжавших на каникулы домой. Огромный шумный паровоз, произведший невероятное впечатление на одиннадцатилетнего Элиотта и возвращавший его в детство каждый раз, сколько бы лет ни прошло.       Лука вышел из первого вагона с небольшой спортивной сумкой и огляделся по сторонам. Они виделись последний раз почти месяц назад — в школе было слишком много работы под конец года. Лука выглядел потерянным, и у Элиотта болезненно сжалось сердце. Потому что это была его вина.       Заметив его, Лука замер. Их разделяли какие-то метров десять и куча бегающих туда-сюда детей, прощавшихся с друзьями или забывших что-то в замке и спешащих в него вернуться до отбытия поезда. Их разделял месяц тишины, если не считать недавней «кричалки».       Не выдержав затянувшейся паузы, Элиотт подбежал к мужу, забрал из его рук сумку и насколько мог крепко в их ситуации прижал к себе, вдыхая запах родного человека. Послышались тихие всхлипы, плечи Луки, все еще казавшиеся такими аккуратными и крохотными, какими были в момент их первых объятий, судорожно задергались; он хватался за Элиотта в ответ, цеплялся пальцами за спину, за плечи, трогая его, будто не веря, что вот он — рядом, обнимает его, вдыхает запах собственного шампуня, которым Лука мылся всегда в его отсутствие.       Их разделял месяц тишины, но в тишине им всегда было комфортно.       Куда больнее была невозможность касаться.

***

— Съездим завтра в Лондон вместе?       Они шли по пустому замку, переплетая пальцы, будто боясь отпустить друг друга вновь. Холодное зимнее солнце, пробираясь сквозь высокие окна, ласкало их лица. Ноги сами вели в башню Когтеврана. Но после вопроса Элиотта Лука резко остановился и серьезно посмотрел на него. — А раньше нельзя было? А если я начну рожать прям там? — Он хмурился так, будто говорил абсолютно серьезно. Элиотт поставил сумку на пол и освободившейся рукой нежно, невесомо погладил его по щеке. — Ты же знаешь, что не начнешь рожать прям там? Еще слишком рано. — Ты издеваешься? Ты же знаешь, что суть вообще не в этом? — Его настроение изменилось настолько быстро, что даже Элиотт за ним не поспевал. — Если тебе настолько все равно на нас, можешь так и сказать, и я съезжу сам. И вообще все сделаю сам. — Он гордо вскинул подбородок и схватил с пола свою сумку. Его ноздри раздувались от злости. — Только не надо прикидываться, что… — Лука, — Элиотт крепко сжал его за запястье, когда тот собирался отвернуться и пойти вперед, — хватит. Ты просто устал. Тебе нужно отдохнуть, и тогда мы поговорим спокойно, хорошо? — А о чем тут говорить? Это наш ребенок, Элиотт. Мы оба его хотели. Это было общее решение. Только вот почему за него отвечаю только я? Почему я должен напоминать? — Он перестал сопротивляться. Взгляд Луки был усталым и каким-то отстраненным. Элиотт отпустил его руку. — Можно в наших спальнях поспать? Не смогу заснуть в твоих учительских хоромах.       Элиотт кивнул, давая Луке уйти. Ему нужен был отдых. Им обоим, если честно.       Будучи не до конца уверенным, хочет ли Лука его сейчас видеть, Элиотт дал ему фору дойти до гостиной, пробраться в нее и устроиться. Поскольку остановились они совсем недалеко от входа, двадцати минут должно было хватит.       Однако, дойдя до входной двери родной гостиной, Элиотт обнаружил, что Лука все еще там стоит. — Проблемы? — осторожно подкравшись, боясь испугать или снова расстроить, спросил Элиотт. — Я уже слышал эту загадку, но вспомнить ответ не могу. Что было раньше: феникс или огонь?       Элиотт замер. Точно такой же вопрос они слышали после одной из их ночных прогулок по замку на последнем курсе. — Серьезно, Лука, как тебя взяли на этот факультет? — Элиотт, от трех стаканов сливочного пива, которое они чудом успели спрятать у себя в спальнях, еле державшийся на ногах и подпиравший спиной стену, едва ли не хрюкал, наблюдая за тем, как озадачен вопросом Лука. Тот тоже был пьян и на вопрос Элиотта, истерически смеясь, согнулся пополам. — За глаза, — давясь воздухом, ответил он. — Круг не имеет начала, — громко и твердо произнес Элиотт в сторону двери, и та отворилась. Уши Луки покраснели, но он ничего не сказал и прошел внутрь.       Элиотт искренне считал, что их гостиная — самая потрясающая, самая уютная, самая светлая. Самая домашняя. Он бывал во всех четырех по разным поводам, но нигде он не чувствовал себя так, как здесь. Возможно, это лишь очередное подтверждение, что Распределяющая Шляпа не ошиблась.       Солнечные лучи, проникая сквозь высокие арочные окна и, словно витражи, просвечивая шелковые занавеси, оставляли следы на всем убранстве гостиной. Замерев в центре комнаты и оглядевшись, Лука улыбнулся — как улыбаются люди, доставшие из своей памяти дорогие сердцу воспоминания, с которыми их связывают лишь отдельные картины, запахи и звуки. — Я пойду, — бросил он, прошмыгнув мимо статуи Кандиды Когтевран наверх, в мужские спальни.       Через минуту Элиотт услышал чертыхание Луки и громкий хлопок дверью — кажется, после прогулки по пустующему замку кто-то забыл, что некоторые студенты все еще живут в школе.       Как бывший староста и как человек, слишком хорошо знающий, как звучит жизнь Луки Лалльмана-Демори, Элиотту не составило большого труда найти ту самую спальню, в которой решил остановиться его муж — он разбирал сумку, напевая под нос мелодию, что он слушал по дороге сюда, и громко хлопая ящиками. — Лука, — позвал его Элиотт. Лука замер со своей любимой серой толстовкой в руках, но не поворачиваясь. Элиотт подошел к нему ближе, заставляя посмотреть ему в глаза. — Лука, я люблю тебя, слышишь? Я люблю вас. Больше, чем кого-либо. — Лука молчал, кусая нижнюю губу, и выглядел уже гораздо спокойнее и терпимее. — И я помню о вас всегда. — Тогда в чем дело? — Я хочу, чтобы мы прошли через это вместе, понимаешь? Все этапы. Даже такой незначительный на фоне всего остального, как коляска.       Элиотт сел на стоящую рядом кровать, утягивая за собой Луку. Когда-то, пробираясь друг к другу тихими ночами, они с легкостью помещались на них вдвоем. Но сейчас их трое. — Я испугался, — признался Элиотт. Он заметил, как изменился в лице Лука, как тут же нервно сжал челюсти и кулаки. И Элиотту тут же стало стыдно за это. Стыдно, что довел до такого, за свое упрямое молчание. — В один из эпизодов, что я пережил в замке недавно, я снова подумал о том, как сильно я могу тебя подвести. Я бы сделал все, чтобы этого не произошло, но моя болезнь не всегда мне подвластна. Прости меня. — По-моему, у нас уже был когда-то такой разговор, — он больше не злился и смотрел немного взволнованно, но уверенно — точно так же, как когда впервые обо всем узнал. — Я понимаю, — кивнул Элиотт. Он держал теплые ладони Луки в своих замерзших и перебирал его пальцы, стыдливо опустив голову: куда бы ни вел разговор, ему было необходимо касаться его. — Коляска — это так важно, да? — он с легкой улыбкой посмотрел Луке в глаза, хмурый взгляд которых несколько смягчился. — Представляешь, наша малышка… она же постоянно будет в ней, ведь мы же не можем сидеть на месте. Эта коляска должна быть идеальной — и для нее, и для нас. Без нее невозможно представить, как мы будем жить. И в то же время — чем больше я об этом думаю, тем ближе, тем материальнее становятся мысли, что уже очень скоро я буду держать на руках нашу дочь.       Элиотт наклонился к Луке, прижимая их лбы друг к другу и осторожно кладя широкую ладонь на округлый живот мужа, ставший гораздо заметнее, как только он снял многочисленные слои одежды, без которых не обходится ни одна зима. Малышка уже была способна толкаться, и в этот момент — будто почувствовав, что родители переживают — отбила отцу пятюню в ответ.       Несмотря на уже подступившие слезы, Элиотт улыбнулся, встречаясь с лазурными глазами напротив — они так невероятно хорошо сочетались с цветами их факультета, что иногда казалось, что Луку действительно взяли за красивые глаза. — Я так боюсь не справиться. Я так боюсь, что тебе придется брать на себя абсолютно все, теперь еще и ребенка, пока я прихожу в себя. — Постой, — Лука вопросительно нахмурился, разводя руки в стороны. — Так я не понял: ты боишься не справиться или боишься, что не справлюсь я? Когда это я успел дать тебе повод во мне так усомниться?

Boundless by the time I cried I built your walls around me

      Избегать Луку было довольно сложно, учитывая, что тот весьма быстро это дело рассекретил и додумался поджидать Элиотта по вечерам в гостиной. Тогда Демори додумался прятаться в ванной старост — туда редко кто-то заходил, были лавочки, где можно было поспать, все условия для соблюдения гигиены, но самое главное — у него, как у бывшего старосты, был от нее пароль.       В один из таких вечеров, когда, поднявшись в их башню вместе с толпой, Элиотт заметил выискивающего его Луку, он быстро повернул назад в полюбившееся место.       Он хотел бы злиться на Лалльмана, что тот заставляет его жить в таких условиях, хотел бы накричать на него, оттолкнуть. Но не мог. Вместо этого, едва добежав до ванной и закрыв за собой дверь, он в уродливых рыданиях сполз по стене на пол. Слезы душили его, но он не издавал ни звука, хоть и знал, что за дверью никого нет.       Элиотт уже тогда знал, что Лука ему нравится. Больше, чем кто-либо. Настолько больше, что порой даже самому себе было неловко признаться. И если бы Лука бегал за ним так еще пару месяцев назад, он бы был на седьмом небе от счастья. Но сейчас это ломает его на части — ведь сейчас гораздо больнее противиться их, очевидно, взаимным чувствам.       Доведя себя слезами до изнеможения, Элиотт оставил на лавочке форму и, налив побольше ароматных пенистых жидкостей, в одних боксерах опустился в обжигающе-горячую воду. Любуясь витражами в окнах, он просидел так настолько долго, что задремал и начал проваливаться в сон, как вдруг услышал ехидный голос над собой.       Плакса Миртл — привидение башни Когтеврана — кружила над ним, хитро посмеиваясь. Пузыри уже кое-где полопались, и вода остывала, что делало всю ситуацию только хуже. — Что тебе нужно? — нахмурившись, спросил Элиотт, прижимая колени к подбородку. — Ты нравишься тому мальчику, что стоит сейчас за дверьми, — захихикала она, устраиваясь на краю ванной и опуская свои невидимые ноги в воду. — С чего ты… стоп, что? Лука? — Элиотт не мог поверить, что его снова вычислили. Как этому мальчишке это удавалось? — Ага, — широко улыбнулась девочка-привидение, болтая ногами, — стоит, мнется там уже минут двадцать. Кажется, даже знает пароль. Не понимаю, чего только ждет. — Он не должен видеть меня здесь. Как его остановить? Куда мне спрятаться? Ты можешь задержать его? Миртл удивленно посмотрела на него, покачав головой с двумя забавными хвостиками. — Могу, но не буду. Он же тебе тоже нравится, так что такого? Тебе плохо, он тебе нужен, разве нет? — Я ему не нужен, — тяжело вздохнул Элиотт, всеми силами держась, чтобы не разрыдаться перед привидением, которое никогда ему это не забудет. Проверено. — Он не знает меня, и для него же лучше и дальше не знать.       Девочка помолчала, задумчиво глядя на свои исчезнувшие в воде ноги, после чего подняла голову и серьезно произнесла: — Не тебе решать, что для него лучше, — и, услышав, как скрипнула входная дверь, испарилась.       Увидев Элиотта, Лука замедлил шаг, будто в нерешительности. Будто всю дорогу был уверен в своем плане, а сейчас вид полуголого Демори с красным от жары и слез лицом выбил из его головы все мысли. Элиотт хотел было фыркнуть, но вскоре до него дошло — Лука спрашивал разрешения пройти дальше. И Элиотт кивнул.       Осмелев, мальчишка подошел к лавочке, где лежали вещи, и, так же раздевшись до боксеров, подошел к ванной с той стороны, где сидел Элиотт. Спустя полминуты он уже сидел рядом, точно так же поджав колени к подбородку и глядя на свои руки. — Откуда у тебя пароль? — спросил Демори, будто это его хоть сколько-нибудь волновало. — Манон. — Манон Демисси училась с Лукой на одном курсе и тоже была старостой. Кажется, они даже дружили. — Я все знаю, Элиотт, — глубоко вдохнув, сказал Лука на одном выдохе. — Я знаю, что с тобой. Не спрашивай как, это долгая история.       Элиотту уже было все равно как. Что действительно его сейчас волновало — что с этой информацией Лука все еще сидел рядом с ним. — Я лишь хочу, чтобы ты знал, — продолжил он, поворачивая наконец голову. — Я не собираюсь от тебя отворачиваться. — Элиотт почувствовал, как под водой его руки касается чужая, переплетая их пальцы. Нелепая, чудная мысль проскользнула у него в голове, когда он позволил себе сжать ладонь Луки в ответ — сейчас их ладони были одной температуры. — Я хочу быть рядом. Просто позволь мне быть рядом.       И в этот момент Элиотт не выдержал — почувствовав, как затряслись его губы и грудь, он впервые не захотел себя сдерживать. Он рыдал, чувствуя, как вся та боль, что он в себе носил и прятал, выбираясь сейчас из него на свободу, чувствуется уже не так остро. Как рана, которая все еще саднит, но не так сильно, чтобы измениться в лице.       Элиотт чувствовал на себе его прикосновения — впервые такие близкие, кожа к коже, и такие нужные. Лука прижимал его к себе, не говоря больше ни слова. И это ощущалось так правильно. — Никогда, — улыбнувшись сквозь слезы, ответил Элиотт. — Никогда не давал поводов.       И Лука поцеловал его. Первый раз за этот тяжелый день он просто приблизился и, как и всегда, нежным, даже несколько кротким поцелуем собрал с губ Элиотта все сомнения и волнения, все переживания и боль, и подарил долгожданное спокойствие.       Потому что Элиотт позволил.

***

      Прогулка по рождественскому Лондону — это то, чего им так не хватало. Работая в Министерстве магии, Лука редко бывал в маггловской части города, а по праздникам они в основном были или дома, или у родных, или уезжали за границу.       И хотя цель их была не совсем праздничная, Лука то и дело тащил Элиотта за руку к витринам и прилавкам, за которыми красовались новогодние приготовления, и они, несмотря на то, что магия их не коснулась, выглядели захватывающе.       Праздничные венки и размашистые елки, украшенные мерцающими разноцветными огоньками, игрушечные подарки и Санта Клаус под ними. Дети, уговаривающие родителей купить одну из гигантских мягких игрушек, висящих над кассой.       Проходя мимо громкой рождественской ярмарки, Лука с восторгом забегал в каждую вторую палатку. В одной из них дети бросали кольца на крючки и выигрывали призы. С третьей попытки — платной, Лука об этом не знал — он выиграл белоснежного плюшевого зайца, поющего колыбельные. — Это тебе, дорогая, — гордо сказал он, держа зайца на уровне пупка. — Папа выиграл тебе первого друга.       В следующей палатке выигрывать было, к сожалению, нечего. Но, к счастью, можно было выпить. Взрослые, устроившись шумными компаниями, попивали глинтвейн, дети, что потише, сидели неподалеку с огромными чашками горячего шоколада. Самые неугомонные, носящие вокруг родителей кругами, обходились соками или водой. Элиотт вышел с двумя порциями какао — они оба обожали маршмеллоу, который продавец с улыбкой согласился добавить, когда заметил Луку.       До магазина детских вещей они добрались в приподнятом настроении, и консультант, радостно встретивший их на входе, подумал, вероятно, что это хороший знак. Элиотт поначалу думал так же.       Но они оба ошиблись.       Первый час они заинтересованно рассматривали самые интересные варианты — они были выставлены на отдельных витринах как «хиты продаж». Элиотт заметил, что с виду в них не было совершенно ничего особенного — довольно тусклые цвета и никакого орнамента, которого везде искала его творческая душа. Это были просто удобные коляски с неплохим оснащением. Луке ничего не понравилось.       Спустя три часа их дотошного исследования в одиночестве консультант все же решил вмешаться. — А вы коляску смотрите для мальчика или для девочки? — с широкой улыбкой спросил он. Элиотт закрыл лицо руками. Нет, он действительно зря это спросил.       Лука, как по заказу, вспыхнул в то же мгновение, оторвавшись от разглядывания багажника, пожалуй, тридцатой коляски и оценивания его надежности. — А какое это, простите, имеет значение? — сощурив глаза, спросил он.       На свою беду несчастный юноша самодовольно улыбнулся и выкатил для них две коляски. Как вы могли догадаться — нежно-розовую и нежно-голубую. — Для девочки и для мальчика, — радостно кивнул консультант.       Зная Луку, Элиотт решил вмешаться и сделал шаг вперед, заслоняя его собой. — Понимаете ли, мы не хотим привязывать цвет к полу нашего ребенка. Мы считаем, что это неправильно. Можете, пожалуйста, показать, варианты поинтереснее?       Спустя еще час они, кажется, добрались до самого центра. Элиотт, откровенно говоря, уже забыл, с какой стороны они вошли и в какую им нужно идти, чтобы выйти. Лука, присев на детский стульчик, размахивал, как веером, одному черту известно откуда взявшимися пеленками. — Мерлин, как же я устал, — хныкал он, наблюдая, как Демори пробует складывать и разбирать очередную коляску, которую им молча выкатил консультант. После нескольких часов приключений этот человек научился понимать их без слов. — Как тебе эта? — Элиотт подкатил свою жертву к Луке. — Она идеальна по размерам, легко складывается, есть багажник, удобная ручка, надежные крепления. А еще, — он с усталой улыбкой потряс куском ткани, что лежал на дне коляски, — сумка в подарок. — Мне не нравится цвет, — промычал Лука, с сомнением глядя на мужа. Окраска была, конечно, поинтереснее, чем у первых вариантов, но узор все еще был никакущий. — Хотя в остальном она действительно лучшее из того, что мы видели. — Мне тоже не нравится, — Элиотт подошел к Луке вплотную и наклонился, чтобы прошептать на ухо. — Но я знаю, что с этим можно сделать.       С вымученной улыбкой консультант, пять последних часов гордо носивший звание главной ненависти этого дня для Луки Лалльмана, помог им с упаковкой, выдал чек и с облегченной улыбкой распрощался.       Зайдя за угол и убедившись, что никто их не видит, Элиотт достал волшебную палочку. — Колорум, — прошептал он, и неприятная пестрота наконец исчезла. — Как тебе? — Отлично, — с улыбкой, по которой Элиотт уже успел соскучиться, ответил Лука.

***

Sound: Bridges — Aisha Badru       Элиотт думал, что самым волнительным моментом в его жизни было предложение Луке — тогда он, как и всегда, мучился от необоснованных страхов, ужасно переживал, хоть и знал, что ответ будет «да».       Сейчас же, точно так же зная, что все в порядке — и Лука, и ребенок целы, он созванивался с ними буквально полчаса назад (он делал это почти каждые полчаса) — он волновался хуже прежнего.       Перед ним стояла злосчастная коляска: темно-синего цвета, с тут и там разбросанными по ткани нежно-желтыми светилами — и солнце, и луна в разных фазах, и сияющие разными цветами звезды, кое-где образовывавшие изящные созвездия.       За ним — их друзья. Дафна и Манон — с Анет и Изабель, разумеется. Базиль и Шарль. Артур, Ян. Новоиспеченные бабушки и дедушки стояли чуть поодаль, уже не сдерживая слезы.       Позади него было многое. Столько событий, что удивительным образом привели его сюда. Столько боли, но еще больше любви. Болезненных падений и вдохновляющих взлетов. Было отвержение и было принятие. Но все те люди, что стояли сейчас за ним — без них его точно бы здесь не было. Он с благодарностью оглянулся на них, кивая, что уже скоро.       И через несколько мгновений Лука наконец вышел. Позади него шел врач с вещами, но самое главное — огромный комок из одеял и пеленок в руках Лалльмана. Позабыв обо всем, Элиотт рванул к нему навстречу, быстро целуя мужа и наклоняясь к маленькому личику, которое он едва нашел среди кучи ткани — на дворе был февраль, и все еще было холодно.       Их первый поцелуй — щечка их малышки была еще нежнее, чем он ожидал. И Элиотт не мог ей налюбоваться. Его дочь. Их дочь.       Он взял ее на руки, и, будто почувствовав это, ребенок захныкал и открыл глаза. Внутри что-то рухнуло. Два маленьких сапфира. Таких же, с какими столько лет назад он впервые столкнулся в Большом Зале. Облегченно выдохнув, Элиотт не удержался и снова поцеловал сначала ее, а потом — Луку, который за время их трогательного знакомства уже успел подкатить коляску. И всю дорогу домой целовал их по очереди, не в силах остановиться. Целовал с благодарностью, с нежностью, с любовью и с надеждой.       Позади них было многое. Но впереди — еще больше. Пока они трое рядом.