Собери их всех

Когда умираешь от горя, душа действительно раскалывается на части. Это не просто красивая фраза, пытающаяся хоть как-то описать сердечную боль, — это правда. Душа Вэй Усяня распалась на части, и он почти перестал себя осознавать. Впрочем, временами тут и там мелькали ощущения, вспышки чужих магических сил, но понять, что это и зачем, не осталось никакой возможности. Разума, той составляющей, что привыкла разбирать события по частям, словно не было: он вспыхивал ненадолго, как отсыревшая ветка, но костер из нее так и не разгорался. Над всем этим было созерцание, не способное обдумывать или оценивать даже те редкие ощущения, доступные сейчас клочкам убитой горем души. Поэтому, когда все осколки потянуло в одну сторону, это ощущалось как великое приключение. Влекла их явно чья-то воля, и она же наполняла их силой, пониманием. Но что-то случилось, осколки словно выкинуло течением на берег, и там они и остались валяться. Уже не в том отсутствующем состоянии, что раньше, а просто в темноте, в тиши. В тепле. Эта сила звала Усяня опять и опять, но у него не было времени понять, разум мерцал и дрожал, как свеча под ветром. Для него вообще не было времени. Потом начало прорываться какое-то ощущение, и Вэй Усянь не сразу понял: запах. Один из его кусочков обзавелся носом. А может, и не один. Постепенно запах стал понятным — травы, земля, животные, насекомые. Еда. Особый аромат был и у той силы, что притягивала его, что по капле проясняла сознание. Его он искал специально, гонясь уже не за крохами ци, что доставались ему, но за чем-то неуловимым, что, казалось, скрыто за этим запахом. Возможно, тут и появилось время, оно отмечалось сменой запахов, и расстояние — пахло одновременно и по-разному. Но пространство и время смыкались в одной точке, куда с настойчивым постоянством тянуло и где пахло силой, которую все его носы чувствовали одновременно. Возможно, это были ритуальные благовония, догадалась рассудочная часть Вэй Усяня, которая просыпалась в эти моменты. Но разве кто-то стал бы жечь посмертное подношение для него? Возможно, это не те ритуалы. Хоть бы не темные… Интересно, могут ли такие приятные ароматы употребляться для темного пути? Это было не самое умное рассуждение, но на большее сознание, состоящее только из нюха, не сподобилось. Но сейчас, когда запахи трав и цветов исчезли, остались только какие-то холодные и колючие, которые проникали не только через носы, но и как-то еще. Мороз, понял Вэй Усянь, и снег. Те тела, в которых заключались части его сознания, мерзли и сбивались в кучи глубоко под землей, чтобы согреться. Но не ленились выползти на поверхность и прижаться к источнику силы, когда она снисходила до них, и вернуться чуть более Вэй Усянем, чем раньше. После этого, когда появились звуки, он удивился не сразу. Шуршал своими тельцами, шуршал травой, хрумкал, пока не наступило время прихода силы. Которая, оказалось, не только пахла приятно, но еще и звучала. Он прижимался к теплому и мягкому источнику, впитывал каждую ноту мелодии, от которой в несуществующей его голове хорошенько прояснилось. От осознания происшедшего хотелось смеяться, валяясь по траве, держась за живот, хохотать до истерики, да вот его пушистые вместилища были на такое не способны. Магия тоже не поддавалась, но Вэй Усянь рассчитывал, что она вернется сразу после обретения зрения. Зрение появилось, когда к источнику силы добавился еще один, послабее. Но это было зрение маленького зверька: взгляд не останавливался в одной точке, он скакал, высматривая далекую угрозу. Виды сменялись: зеленая трава и его белые товарищи, потом белый снег и все белое кругом. Сила тоже имела вид белого пятна. Вэй Усяню уже хватало мозгов — не кроличьих, а его собственных, призрачных, — чтобы понять, где он находится. Еще бы сообразить, почему и, главное, зачем? Но пока оставалось только окружать зовущую его силу, прыгать по двум человеческим телам — большому и маленькому, — копить крошки драгоценной энергии. Маленького человека Вэй Усянь мог облепить своими мохнатыми тушками полностью, отчего человек смеялся, и сила взлетала вихрем. Без них же Вэй Усянь вел жизнь обычного кролика, хрустел морковкой, что-то нюхал, куда-то бегал, и мысль постепенно замирала, оставляя место лишь ощущениям кроличьего тела. Он не отслеживал изменения в звериных чувствах: возможно, кролики болели и умирали, рождались новые, но все куски его души по-прежнему оставались на месте, привязанные к источнику питающей его силы и к этому лесу. Наверное, они постепенно слеплялись в одно целое, как брызги воды со стенок миски стекаются в лужицу на дне. Носов, ушей и глаз, чьи ощущения он мог использовать, становилось все меньше, а осознания себя — все больше. Через какое-то время, если не иссякнет живительная сила, пахнущая благовониями и звучащая как небеса, он, наверное, сможет соединить свои куски воедино и покинуть этот мир, как полагается добропорядочной душе. Что ж, там он ответит за свои дела. Вот это новое притяжение, на сей раз прочь от обжитого леса и любимой поляны, возможно, оно и есть. Отец, матушка, присмотрите за мной. *** Тайком от Лань Чжаня порывшись в торбе, куда он забрасывал запасы корма для Яблочка, Вэй Усянь выудил морковку. Ботву он оборвал и сунул обратно, а сочный корень обтер о штаны и принюхался. Необъяснимым образом после возрождения его тянуло погрызть овощей. От морковки он попытался откусить сразу огромный кусок и тут столкнулся взглядом с Лань Чжанем. Уши у того уже заалели, и Вэй Усянь представил себя со стороны — с морковкой в кулаке, полузасунутой в рот и оттопыривающей щеку. Закашлявшись, он освободил рот и ухмыльнулся. — Лань Чжа-а-ань! — игриво позвал он. — Что, опять? — голос Лань Чжаня дрогнул. — Может, попозже? — Ну нет. Каждый час — значит каждый час, Лань Чжань.