***
11 ноября 2020 г., 14:24
***
— Ты помнишь, как все начиналось? Сухая жилистая ладонь скользнула по кудрям цвета дубовой коры, ласково их взъерошивая. Сейчас, лежа на разобранном диване в съемной студии на Васильевском острове, вполуха слушая поставленный голос ведущего вечерних новостей и всем телом прижимаясь к любимому, родному существу, Кондратий не мог вспомнить ни дня без него. Ему казалось, что они две части единого целого — всегда были, есть и будут вместе. В арендованной квартире, в последнем вагоне метро, на Невской набережной, сидя спина к спине на каменном парапете и синхронно выпуская в воздух дым от красных «Мальборо». Когда это началось? Память услужливо подкидывала обрывки воспоминаний, которые путались, терялись, рвались и не хотели срастаться в хронологическом порядке. Когда они первый раз встретились? Месяц, два, пять, может, даже год назад. Или больше? Он пытался вспомнить момент, искру, разжегшую в его сердце тот дикий, ужасающе яркий в своей беспечности пожар, не затухающий и по сей день. Сергей Петрович в высшем обществе. Сережа во время встреч с друзьями. Князь… только для них двоих. Он был кислородом, не дающим пламени истощиться, умереть, и вместе с этим подкидывал сухие ветки, — свои чувства, свою любовь, — чтобы, во что бы то ни стало, сохранить его и приумножить. Он давал ему силы жить, силы дышать, силы действовать. — Кондратий? И все же, с чего началась их история? Рылеев поднял голову, внимательно вглядываясь в лицо возлюбленного. Его аристократически высокий лоб, в напряженные моменты собирающий на себе стаю морщинок, которые он так любил разглаживать своими губами, бритвенно острые скулы и глаза… Грозовое небо. Стальной блеск обнаженной шпаги. Лунная дорожка на водной глади. В них плескалось море, пронеслось в голове у Кондратия, бархатный занавес в его сознании открылся, и он вспомнил. Это произошло прошлой зимой, одним невероятно морозным вечером. Температура тогда упала почти до сорока градусов, а небо было настолько чистым, что можно было разглядеть каждую звездочку. Он лениво потягивал вишневый сидр, прислонившись спиной к барной стойке. Ежемесячная вечеринка, которую устраивала хозяйка кофейни для более продуктивной работы и лучшей сплоченности коллектива, всегда проходила по единому сценарию: собраться после закрытия, открыть пару бутылок шампанского, вина, растормошить ящик «Честера», на который все смотрели с вожделением во время смены, разбиться по группкам и провести остаток вечера под аккомпанемент Синатры из пошипывающего проигрывателя. Как бы поэтично все не звучало, для Рылеева это был просто очередной пятничный вечер, проведенный в компании поллитра слабоалкогольного напитка и мыслей о скорейшем получении диплома. В небольшом зале собралось человек пятнадцать народу. В креслах у электрического камина, посмеиваясь и обсуждая статьи об эко-инициативах в ресторанном бизнесе, расположились хозяйка с сестрой, чуть поодаль собралась группка стажеров в количестве трех человек, слева на подоконнике, покачивая ногой, сидела и общалась сразу со всеми главная бариста. Кто-то шутил, другие смеялись, кто-то пускал в воздух белоснежные облака с ароматом земляники, остальные стояли в очереди в туалет или толпились у двери в курилку. В большинстве своем присутствующие были работниками кофейни, — или теми, кто имел к ней хоть какое-то отношение, — которых Кондратий знал в лицо. Со многими из них он хорошо общался, с другими — поддерживал более-менее нормальные отношения, некоторых видел настолько редко, что каждый раз, натыкаясь на них, мысленно удивлялся, что те еще живы. Только один человек показался ему выпадающим из общего ряда. Лицо его было смутно знакомым, но он точно не относился к профсоюзу кофеваров, — за год работы Рылеев научился выявлять коллег с первого взгляда. Они обычно в таких местах чувствовали себя, как рыба в воде, а он… он в одиночестве стоял у окна на противоположной стороне зала, облаченный в серо-синюю толстовку с капюшоном, пряча глаза в экране массивного Никона, замшевой лентой обнявшего шею. Кондратий смотрел на незнакомца, перестав дышать: что-то невероятно притягательное было в этом угловатом лице с острыми скулами и воинственным квадратным подбородком, четко очерченных пыльно-розовых губах, темных коротко стриженых волосах, скромно выглядывающих из-под соскользнувшего на плечо капюшона. Он будто сбежал из греческого пантеона, пронеслось в голове, и в ту же секунду сбежавший бог поднял глаза. Их взгляды пересеклись, и меж костлявых лопаток Кондратия пробежала волна мурашек: он ощутил, как окунулся в прозрачную синь и начал целеустремленно идти ко дну. Цепкий, колючий взгляд незнакомца завладел всем его существом, мгновенно пригвоздив к полу и не давая ни малейшего шанса на освобождение. Мгновение — и губы его растянулись в полуулыбке, а он вдруг подмигнул. Это сработало, как рычаг, — или кнопка пуска на фотоаппарате. На секунду Кондратию показалось, что он услышал звук затвора. Ошалело мотнув головой, он несколько раз крепко зажмурился, вызывая фейерверки ярких вспышек под уставшими веками. Сбоку раздалось тихое кряхтение, и он на автомате повернулся к источнику звука. Через стойку справа от него перевесился какой-то лохматый парень, дрыгая ногами в воздухе в попытке дотянуться до заветной бутылки шампанского, стоявшей предательски далеко. Все еще действуя на безусловных рефлексах и глядя в пустоту, Рылеев шагнул за бар, ладонью нащупал холодное стекло и протянул нуждающемуся. При ближайшем рассмотрении лохматым парнем оказался один из тех, кого на рабочем месте увидишь, дай бог, раз в месяц, — имени Кондратий, разумеется, не помнил. — Спасибо, — широко улыбнулся безымянный, с тихим хлопком открывая бутылку и наливая себе полный бокал искрящейся бледно-розовой жидкости. — Не могу пить их кислятину, аж передергивает. — Ага. — Будешь? — Нет, спасибо. — Кондратий покачал головой и неожиданно для себя спросил: — Ты не знаешь, кто это? — Где? Рылеев вытянул вперед руку и, оттопырив указательный палец от бутылки темного стекла, указал им на незнакомца. Тот уже стоял полубоком, разговаривая с кем-то, чье лицо было скрыто пышной зеленью куста, и выглядел скучающим. Периодически кивая и задавая наводящие вопросы, — Кондратий смог прочитать по губам «где» и «в каком», — он то и дело кидал быстрые взгляды в сторону кухни. Один из них и перехватил коллега. — А, это Трубецкой, хозяйкин старый знакомый, — ответил он и, оглядевшись по сторонам, наклонился ближе, переходя на заговорщицкий шепот: — Говорят, у него отец работает в каком-то министерстве, с царем чуть ли не за руку здоровается. У них коттедж на Рублевке и дача на Сицилии, прикинь! Так этот взбунтовался, говорит, хочу жить свою жизнь. Отказался от отцовских денег, переехал в Питер и занялся фотографией. Видел его работы — там просто шик, у парня реальный талант. А еще… Коллега оказался на редкость разговорчивый, а Рылееву внезапно захотелось выкурить всю пачку «Чапмана» в одну затяжку. Похлопав сослуживца по плечу, он по дуге обогнул его и нырнул в темный коридор. С трудом отыскал во мраке пальто, — хорошо, что оставил здесь, а не в зале, — нащупал на дне глубокого кармана шершавый бок сигаретной упаковки и, полный решимости спалить свои легкие к чертям, толкнул тяжелую дверь. Морозный ветер тут же лизнул голые щиколотки, оставляя на них горящий след, и Кондратий понял, что утреннее решение пойти на работу в кюлотах было ошибочным. Но, что оказалось еще больнее — только сейчас он осознал, что забыл на стойке, — вернее, на столешнице за ней, — свою зажигалку. Хранить огниво рядом с тем, что собираешься эти огнивом поджигать — логично и очевидно, но логика не всегда (вернее сказать, почти никогда) не была верной подругой Рылеева. Чуть не плача, он топнул ногой по замерзшему бетону и резко развернулся, чтобы возвратиться в теплое кафе, но тут перед ним, — из воздуха, не иначе, — материализовался завораживающий своим взглядом незнакомец. Кондратий сделал шаг назад, — со стороны Трубецкого, вероятно, это выглядело как капитуляция, — и сглотнул ком, засевший глубоко в горле. Щиколотки начали неметь от холода, но Рылеев уже не обращал на них внимания, глядя и думая лишь о нем. — Ты зажигалку там оставил, — голос звучал ровно-ровно, а глаза смотрели прямо в душу. Он запустил руку в карман куртки и на раскрытой ладони протянул Кондратию его потертую зиппо. Тот с некоторой опаской взглянул на покоцанное огниво. Ему казалось, что, протяни он сейчас руку, сработает ловушка и его крепко ударит по лбу металлическим краем мышеловки. Но курить хотелось, а ноги мерзли, и у Кондратия не осталось больше вариантов. Он молча забрал зажигалку, скупо кивнул и потянулся за сигаретой. — Угостишь? Конечно угощу, иначе ты ж меня сожрешь, — подумал он, а вслух лишь тихо угукнул и протянул Трубецкому пачку. Тот ловко выхватил папироску и замер в ожидании, пока немой собеседник задубевшими от холода пальцами тщетно пытался достать себе спасительную дозу никотина. После нескольких неудачных попыток он не выдержал. Быстро шагнув вперед, обхватил своей широкой и теплой, — господи, какая же она теплая, — ладонью его ледяные пальцы и, шепнув «постой», с хирургической точностью подхватил и извлек сигарету. Завороженно глядя на совершение этого незамысловатого, казалось бы, действия, Рылеев чувствовал, как внутри него что-то начинало медленно переворачиваться. Кульминация произошла в тот момент, когда таинственный фотограф, чьи ладони горели, топили снег и согревали воздух вокруг, перехватил потертый металлический кейс, откинул крышку и сухо черкнул кремниевым колесиком. Кондратий поднял глаза, взглянул на освещенное бензиновым пламенем красивое лицо и понял, что влюбился. Он еще не знал, к чему приведет это необычное знакомство, но понимал, что оно не будет похоже ни на одно из предыдущих. Интуиция, как всегда, оказалась права. Это привело к тому, что они оказались в уютной студии на десятом этаже новостройки, к тому, что Трубецкой, нежно обнимая его за плечи, целовал в макушку и задавал такой простой и неочевидный вопрос: — Снова в думах, Кондратий? И хрипло смеялся, когда тот в ответ надувал щеки и утыкался носом в горячую шею. Все думы только о тебе, любовь моя, — по-детски нежно улыбнулся Рылеев, вдыхая терпкий аромат чужих духов и всеми фибрами души ощущая, что у них все только начинается.
