Вишнёвый цвет

      На его запястьях, худых до костлявости, бледных до неестественности, до фарфоровой хрупкости, цветут алые цветы. Яркие, броские, они всегда украшают рукава, реже – ворот и подол.       Амджу не знает точно истоков, не знает, из чего прорастает этот неизбывный узор. Только смотрит на него долго-долго, почти не слыша – не слушая – чужих слов.       Что за дурацкая привычка украшать одежду цветами? Словно женщина. Может, это всё принесено оттуда же, что и эти облегающие наряды, это бесстыдство, жеманность жестов, манерность столь явная, но, на удивление, идущая ему, как никому другому. И оттуда же – неизменные соцветия. Белые, розовые, красные, всевозможных форм и размеров.       Амджу помнит, как смеялся над нарядом – да простит его наири – шлюхи, едва выбившейся в аристократы, тогда, безумно давно, в их первую встречу. Кан Йон и вправду выглядел чуть ли не голым в глазах юного беглеца, никогда не бывавшего в борделях. Хотя что уж там, Амджу и сейчас считает, что ходить в таком за пределами собственной спальни – это надо додуматься! Но за сказанные тогда слова теперь, с высоты стольких лет знакомства с наири, конечно, немного стыдно. Да, в первые дни Амджу высказал Кан Йону столько едких издёвок, сколько не позволял себе за все последующие годы.       – Ответь, пожалуйста, – напоминанием врывается в мысли чужой голос, негромкий, спокойный, ровный, лишь чуть требовательный.       Амджу не хочет смотреть в лицо, в эти вишнёвые глаза, усталые и немного печальные, совсем не подходящие мягкой улыбке, такой, будто они обсуждают совсем заурядные, почти незначительные вещи; на нездоровый тон кожи и покрасневшие веки.       Вместо этого он рассматривает цветы на рукавах, пёстрые и раздражающие.       К чему наири – его наири – так одеваться теперь? Конечно, во всём этом Кан Йон выглядит краше любой женщины в мире, даже его ненаглядной сестры, которую Амджу видел издали пару раз. Но разве наири нужно теперь смотреться так для кого-то ещё? К чему эти яркие, обольстительные тряпки, помада на бледных губах? Из-за всего этого Амджу то и дело чувствует уколы ревности, когда видит чужие взгляды, обращённые на Кан Йона, совсем особые взгляды.       Но ему самому это, наверное, нравится? Действительно ли это является просто привычкой, пережитком прошлого? Может, ему нравятся и взгляды, и ревность? Нравится выглядеть соблазнительно. Бросаться в глаза, оставаться в памяти. Как эти цветы. Может, даже просто сами они ему нравятся. Если подумать, ведь чаще всего соцветия одни и те же? Совсем простые. Что это – сливовый, вишнёвый цвет?..       – Амджу-я, – полувопросительно повторяет Кан Йон его имя, привлекая внимание.       Амджу невольно сжимает и разжимает пальцы. Он не в силах ничего сделать.       Вишни цветут весной. Они – её символ. А весна – символ возрождения…       Шею Кан Йона кольцом опоясывают маленькие цветы возрождения. Бред, конечно, но, может быть, именно в этом смысл? Через весь его хрупкий образ тонкой окантовкой проходит весна, живая, долгожданная, та, которая, может, для него никогда уже не настанет.       В горле что-то застряло, словно не данный ответ раскорячился, не желая выходить из глотки и обращаться в произнесённые – значит, почти реальные – слова.       Амджу продолжает смотреть неотрывно на спрятавшиеся так удобно в пёстрых ярко-розовых цветах на запястьях маленькие капли крови, почти незаметные из-за узора.       В голове рефреном бьётся, заглушая все прочие, старательно надуманные мысли уже озвученный – а значит, неотвратимый – вопрос, который так хочется не услышать, но не получается: «Сколько мне ещё осталось жить?»       Больше всего на свете сейчас Амджу ненавидит распускающиеся в чужих ладонях кровавые – будь они прокляты! – цветы вишни.