твое созвездие

      "и зачем ты надел рубашку", - усмехнулся я Чимину перед дорогой, когда мы только собирались сесть в машину. он ответил, что хочет понравиться "его величеству" - моему величеству. и меня это рассмешило. он говорил о маленьком мне так, словно это был какой-то реальный человек, живущий в бабушкином доме. это уже стало какой-то локальной шуткой.       ужин был просто грандиозным. мама оставалась потрясающим поваром, хотя, я ей не раз предлагал нанять кого-нибудь. но она была категорически против, особенно после просмотра Паразитов. однажды она сказала: "пока я в здравии, в моем доме ты будешь есть с моих рук", и я бросил попытки внушить ей, что принять немного помощи - это не преступление, когда тебе уже за пятьдесят.       за ужином нас осыпали расспросами, как проходили съемки, записи, сильно ли мы устали, и хорошо ли питались. Чимин на все вопросы отвечал с улыбкой до ушей. он объяснял, что его семья улетела отдыхать, а я не смог оставить его одного скучать в Сеуле, поэтому взял с собой, но это не было правдой. мы просто хотели провести время вместе, но родителям я в этом, наверное, никогда не смогу признаться.       брата с сестрой не было дома - они заняты на своих работах, и я попросил их не отвлекаться из-за меня.       - Знаешь, - рассказывал отец, в перерывах между поеданием курицы, - когда вас показывали по главному каналу, Ёнтан будто вас узнал, сидел перед телевизором, хотя никогда так не делает. - слышать от отца с его особым "деревенским" говором было и смешно и трогательно. мы с Чимином, улыбаясь, переглянулись. и даже так, я знал, что его улыбка вызвана умилением, а совсем не насмешкой над отцовским корейским. и я любил это в нем - его уважение.       и хотя мы сидели в обыкновенном загородном доме, отличающимся от других ближайших разве что более презентабельным видом, во время ужина я на момент почувствовал себя в королевской столовой на званом ужине, в окружении оригинальных картин ренессанса. неужели этот дом все еще держит во мне ощущение королевской крови?       - О, нет, позвольте мне! - вскочил Пак, когда увидел, что мама собралась мыть посуду.       - Нет-нет, даже не думай, - она уже натянула на руки резиновые перчатки.       я объяснил Чимину, что это бесполезно, и что я к своим двадцати двум уже знаю это точно. мама никогда не позволяла кому-то выполнять ее работу. такая упрямая. и Чимин добавил "теперь я вижу, в кого Тэхен такой". мы рассмеялись.       чуть посидев на кухне, составляя маме компанию, мы решили выйти на задний двор. дверь выводила на небольшое крыльцо, от которого сразу шла каменная тропинка к плетенному креслу-качелям и такому же плетенному столику, на котором стояла пустая ваза. Чимин, пройдя пару шагов, остановился и замолчал. он осматривал двор, а я осматривал его. мне нравилась его белая рубашка с французским воротом, слегка помятая от долгой дороги. но эта помятость нравилась мне тоже - не было напыщенного фальшивого ощущения идеала. потому что, когда я видел эти складки на ней, я не думал о том, что вот-вот за минуту до выхода на сцену ее выглаживала дюжина сотрудников. потому что я знал, что Чимин ее выгладил сам и еле как, потому что он ехал в ней со мной в машине, потому что сидел за столом с моей семьей, и каждая складка на этой рубашке связана со мной.       пахло жженным мусором с соседского двора. Чимин заулыбался.       - Чего лыбишься? - я решил разрушить тишину, но не потому что она была нагнетающей, а потому что хотел с ним поговорить.       - Здесь здорово.       - Сейчас - да. Раньше было по-другому. - мы снова замолчали, и я добавил, - и потом будет по-другому.       - Что?       - В один день, Чимин, я приду сюда один - в пустой дом.       - Тэ...       я почти решился сказать то, что давно хотел, но мама прервала нас. она выглянула из-за двери и сказала, что с заходом солнца начнет сильно холодать и попросила одеться потеплей или зайти домой.       мы сидели всей семьей в зале перед телевизором, но его смотрел только я. точнее, делал вид, что смотрел - на деле я наблюдал за тем, как Пак показывает родителям на своем телефоне фотографии меня. он постоянно их делал: шли мы на репетицию, на самой репетиции, за ужином или по дороге домой, - он меня фотографировал, и я порой даже раздражался, но видя то, как родители внимали его рассказам о наших днях и разглядывали каждую фотографию, приближая мое лицо, я был готов целовать Чимину руки. Ёнтан сидел на моих коленях и просил меня лапой продолжать гладить его каждый раз, когда я останавливался.