Любимое хобби Какаши-сенсея

      Объектив любимой камеры сверкает на солнце, и Хатаке даже прикрывает глаза: цветущая сакура слишком идеальна и хрупка, чтобы её фотографировать. Ярко-розовый цвет непривычен глазу.              Возникает необъяснимое желание отгородить это прекрасное дерево, наслаждаясь созерцанием уже в полном одиночестве. И Какаши готов это сделать — вот только оглядывается воровато, боясь, как бы кто не увидел. Все-таки маскировка и фальшивое имя не дают абсолютной уверенности в собственном благополучии. Да и мало ли…              — Дядечка! Вы что тут делаете? — он точно терял хватку: не заметил девчонку, свалившуюся с дерева.              «Видимо, пряталась от местных хулиганов», — решил Какаши, улыбнувшись такой «обезьянке».              — Любуюсь. — Просто и ясно. Да и добавлять нечего: девчушка, кивнув со всей серьезностью, легко поверила его словам. Доверчивая.              «На сакуру похожа», — подметил мужчина: в глаза тут же бросились волосы, сливающиеся с цветущим деревом.              — Ка… — он запнулся, вспомнив про маскировку: — Сукеа.              — Сакура, — девочка сделала важное лицо, гордясь таким красивым именем, — и тут же рассмеялась, сморщив носик.              — Я не люблю вы-пен-дри-вать-ся, вот.              Какаши сам не заметил, как засмеялся в ответ. Смешная девчонка.              — Что тогда любишь? — ему и правда была интересна её реакция.              — Хм… — Сакура задумалась, а ему вдруг пришло в голову, что имя ей ужасно подходит: такая же, как и деревце за спиной, хрупкая и невинная на вид. Однако стоит подуть ветру — и ветки погнутся, но не сломаются.              — Люблю фотографироваться! А еще — причесываться и подглядывать за… всякими чудиками… — на этом моменте она виновато опустила хитрые глазки, явно намекая на него самого.              «Ну что за вертлявая малявка…» — Какаши даже потрепал розовую макушку, не удержавшись. И отчего-то тоже решил поделиться самым сокровенным:              — А я люблю фотографировать.              — Самый настоящий фотограф?! Вы шутите! — Сакура была в полном восторге от такой новости. Еще бы, странный взрослый не только говорил с ней как с равной, но и рассказал собственный секрет.              — Тогда, может, подарить тебе на память фото цветущей сакуры? — Какаши от души был рад отдать этой милой девчушке хоть сто снимков.              — Ага, и собственную фотосессию, ладно? Когда я вырасту… — Сакура не верила свалившемуся на нее счастью: мечта о новеньких глянцевых снимках так и мелькала перед глазами. — Сейчас родители не разрешают, но я всё равно накоплю денег и…              — Идет.              Он слишком, слишком легко согласился.              Если бы Какаши только знал, каким образом эта самая Сакура воплотит мечту в жизнь, он бы ни за что не сказал «да». Но обещания нужно сдерживать — даже в исключительном случае.              

***

      

      — Приютишь? — взъерошенная и чем-то взволнованная Харуно врывается в студию, даже не постучавшись в закрытую дверь.              — Ну что за женщина… — ворчит Какаши, проверяя, не отлипли ли от щек фиолетовые полоски.              Он так и не признался ей в своих чувствах. Да что там — он просто продолжал притворяться Сукеа, разрываясь между двумя «личностями». И если Сакура не заметила его нервозности от столь неожиданного визита, то это говорило только об одном — Хатаке банально погряз к собственной лжи.              «Дурак, еще и старый», — к самобичеванию ему было не привыкать.              — Снова на ночь? У тебя что, друзей нет? — ворчит, а всё равно расстилает кожаный диван — пожалуй, единственное, чем он обзавелся после передачи Наруто должности Хокаге. Фотостудия и не заканчивающийся корм для Паккуна — не в счет.              — Родители. — Как в их первую встречу — просто и ясно. Только теперь Какаши может различить грустные нотки в её фальшиво-счастливом голосе.              «Дура», — констатирует Сакура, замечая его взгляд — понимающий, серьезный.              Поэтому, снимая шарф подрагивающими пальцами, беззаботно продолжает:              — Наруто занят — ты знаешь, как много у него накопилось дел, Яманака на свидании, а Саске… Саске далеко.              Какаши чувствует, как ладони непроизвольно сжимаются в кулаки. Снова, снова этот чертов Саске. А он? Она вообще о нем вспоминает?              Ответ известен еще лет десять назад. Может, поэтому в который раз попытать удачу уже не так сильно бьет по самолюбию:              — А… твой сенсей? Он же заботится о тебе, верно? — глупый вопрос.              Харуно яростно трет опухшие веки. Наверно, устала. Наверно, не стоило грузить её своим присутствием.              — Как же!.. — она в истерике стукается головой о спинку дивана. А Какаши не в состоянии выдавить одну ничтожную улыбку, способную вернуть ей здравый смысл. С Сакурой всегда всё сложно. — Как же!.. — розовые волосы рассыпаются по невыносимо хрупким плечам, и если бы Какаши не знал, сколько сил Харуно вкладывает в ежедневные изматывающие тренировки, то ему бы и в голову не пришла мысль об огромной силе этой девушки. — Ему только и надо, что отрываться на всю катушку — и целоваться, о да, черт побери!              От шока Какаши даже не знает, что и сказать. Оправдываться? Она не услышит его, находясь в таком состоянии.              «Таблетки… снотворное!» — голова гудит — бессонница даёт о себе знать в самый неподходящий момент. Фотографирование занимало слишком много времени.              Но бросать любимое занятие — не в его стиле. Да и что скрывать: запечатленная на снимках розоволосая девушка по-родному красива с этой знакомой детской улыбкой и искорками в зеленых глазах.              — Тебе нужно отдохнуть, да… — он спешно укладывает её на диван, тут же накрывая кстати нашедшимся шерстяным пледом. Подоткнув края, чтобы Сакура не замерзла, решает выйти на балкон: отчаянно хочется вдохнуть свежего воздуха — в комнате до сих пор пахнет сладким запахом вишни.              Этот запах снится ему почти каждую ночь — если удаётся уснуть.              Только размытые воспоминания о том несчастном поцелуе разрушают установившуюся идиллию.              — Ка… Какаши… зайдешь? — стоя у мигающего фонаря, он совсем позабыл о времени. Незнакомка, ставшая знакомой после пары-другой распитых вместе бутылок, явно намекала на продолжение. И ему ничего не оставалось, как, подарив ей прощальный поцелуй, исчезнуть во тьме.              Наивно было думать, что Сакура не заметит. Наивно, но…              Её это взволновало. Ей не пле-вать — вот что действительно важно.              Какаши и подумать не мог, что Харуно будет идти с работы именно по этой улице.              «Сколько раз ей говорил — не разгуливать одной по ночам. Нет, мы же взро-ослые!» — размышлял мужчина, всё больше хмурясь.              Из комнаты в подтверждение его слов доносится голос Сакуры, явно нашедшей припрятанную им от греха подальше бутылку:              — Кампа-ай!              Кажется, она чокнулась, как и два бокала, один из которых, видимо, дожидался его очереди.              — Не объяснишь? — и снова этот нравоучительный тон — Сакура аж поморщилась.              Нет, он никак не ожидал вместо спящей девушки застать уже изрядно подвыпившую: бокал с виски опустошается с неудержимой быстротой, и Какаши больше не надеется на хороший исход возникшей ситуации. Да и нужно ли вообще надеяться, когда розоволосая вытягивает из-за спины собственные фото, сделанные им тайно — и уж точно без её на то согласия.              Сакуре прекрасно понятно, для каких причин мужчина тридцати четырех лет хранит снимки с изображением улыбающейся девушки — её самой. И ей очень хочется смеяться, а еще больше — и она могла бы честно в этом признаться — напиться до бессознательного состояния, чтобы её губы сами нашли губы Сукеа, чтобы не думать ни о чем еще, кроме мурашек по коже, чтобы наконец залезть холодными пальцами под эту черную шелковую рубашку, которую, верно, только один Хатаке и носит.              Хатаке?              — Ты снимаешь в стиле «ню»*? — вопрос сам срывается с пересохших губ, и Сакура поспешно облизывает их, затаив дыхание.              А у Какаши голова идет кругом. Он успевает проклясть чувствительный нос — запах Сакуры буквально витает по всей студии, мешая сосредоточиться, — чуть ли не тысячу раз, прежде чем черт дергает его ответить «да».              Просто потому, что виски, способное привести его в чувства, заканчивается слишком быстро.              Просто потому, что Харуно Сакура на этом двухместном диванчике сексуальна даже в одежде.              Просто потому, что он не выдерживает.              А Сакура этого и добивается: расплывается в коварной улыбке, нарочно высовывая розовый язычок. Дразнит.              Какаши как никогда боится взять в руки камеру: пальцы дрожат в предвкушении. И он совсем не удивляется, когда кровь приливает к члену.              Харуно, поднимаясь на цыпочки, стягивает лямки красивого — нет, это слово слишком пресно и слишком банально для такой, как она, –– шикарного платья. Замечает его потемневший взгляд — и, прикрывая глаза, покачивается в такт собственной музыке, стаскивая почти прозрачные кружевные трусики и мешающийся бюстгальтер.              — Хм… что дальше, сенсе-ей? — Какаши вздрагивает, слыша знакомое обращение. Слабо оправдывается: «Она просто вошла во вкус».              — Для начала… можешь принять какую-нибудь незамысловатую позу, — слова даются с трудом. Приходится сглотнуть накопившуюся слюну, отвернувшись от внимательных зеленых глаз.              Сакура — очень послушная девочка. Хатаке убеждается в этом еще раз, ловя нужный момент: она откидывает голову на спинку дивана, как делала до этого, отчего набухшие розовые соски тут же бросаются в кадр.              Долго он не продержится, но зато какие снимки!.. Жаль, Харуно наверняка заберет все с собой.              Щелчок — и эта розоволосая бестия окончательно и бесповоротно запечатлена на его камеру. Можно сказать, исторический момент.              — Теперь подойди к окну, — он и сам постепенно раскрепощается, наблюдая, как Сакура садится на холодный, покрытый тающими снежинками, случайно залетевшими в комнату, подоконник. Прикладывает указательный палец к манящим розовым губкам, между тем поигрывая оставшейся жидкостью в бокале. Ставит тот на ровную поверхность и, убедившись в устойчивости конструкции, вводит палец в промежность, имитируя сексуальный контакт.              А Какаши просто хочет смотреть на нее не через объектив камеры, пусть и любимой. Ведь Сакуру он любит ощутимо больше — безмерно.              И опять остаётся один: по крайней мере, он так думает, когда видит, как Сакура, одевшись, закрывает дверь студии, счастливая и довольная. Какаши тоже счастлив, — но определенная часть его тела явно недовольна Харуно, которую он так легко отпустил. Поэтому, отбросив здравый смысл, он бросает вдогонку:              — Для себя или для кого-то особенного? — имея в виду получившиеся фотографии.              И каково же его удивление, когда её губы оказываются в миллиметре от его собственных:              — Для одного сенсея, тщательно скрывающего свою личность.