Flash

Его губы пахли флэшем. В их идеальной квартире-студии, где они проводили 90 процентов своего времени, никогда не стоял запах дорогого парфюма или вкусной еды — лишь коньяка и гребаного флэша. Он пил его постоянно: утром, за завтраком, в обед, перед сном и даже ночью. У него была зависимость от этого химозного напитка, и Юлик ничего не мог с этим поделать. Руслан игнорировал другие энергетики, кидал язвительные комментарии, когда Юлик брал себе пару баночек Монстра, кривился и отказывал в поцелуях. Он мешал флэш с водкой, когда на душе было слишком паршиво, он ограничивался парой банок в счастливые моменты. Как-то раз он вообще не пил пару дней, что плохо сказалось на его эмоциональном состоянии в последующие дни. Ни один стиральный порошок, ни один кондиционер не мог перебить этот запах, и Юлий буквально взвывал от отчаяния. Он вырывал из рук бойфренда банки, выливал запасы в унитаз, забирал карточки и наличку. Он пытался вразумить Тушенцова, избивал, угрожал расставанием, больницей и дуркой, но все разбивалось о железное: «Не нравится — пиздуй». И он пиздовал. Уходил из дома, рвал, выкидывал и сжигал свои вещи, часто обнаруживал себя на крыше или за решеткой, посаженным за вандализм. Он консультировался с психологами и психиатрами, обращался в службу помощи зависимым, но его прямым текстом слали нахуй. Это добивало сильнее, заставляло топить боль в алкоголе, а время — в домах понимающих друзей. Но заканчивалось всё одинаково — Руслана находили в барах, больницах или загородных домах, бухущего в хлам, а Онешко спешил на помощь. Он срывался при первом же звонке, тратил десятки тысяч на возмещение ущерба и вечную дорогу из одного конца в другой, на успокоительные для себя и гребаный флэш для своего парня. На утро их ждал душевный разговор, раскаяния и извинения. Юлий, ввиду своей сентиментальности, рыдал навзрыд, говоря о здоровье бойфренда, а Руслан лишь болезненно хмурился, прижимая брюнета к себе и шепча надрывное «прости». Такое происходило огромное, огромное количество раз. Но шло время, шли месяца, а губы Тушенцова по-прежнему пахли флэшем, его поцелуи по-прежнему отдавали химозностью и вяжущей рот кислотой, а Юлик по-прежнему глотал слёзы, наблюдая за тем, как его парню становится всё хуже и хуже, а в их холодильнике всё больше и больше места занимают эти треклятые банки.  — Ты такой же мерзкий, как твоя ссанина в банке, — очередной поцелуй, от которого на языке Онешко оседает кислота. Руслан тихо усмехается, вновь притягивает парня к себе, вновь вовлекает того в глубокий, яростный поцелуй. Юлик не сопротивляется — он никогда не сопротивляется воле вспыльчивого бойфренда. Юлику не нужен конфликт. — Не похоже, что тебе это мешает, — так же резко Тушенцов разрывает поцелуй, надменно смотрит в карие глаза напротив, а руки вновь подносят к губам столь ненавистную Юликом банку. Он не понимает. Не понимает причину этой нелепой зависимости, не понимает, почему Руслан с таким упоением гробит своё здоровье. Не понимает, почему он ядовито усмехается на любое проявление заботы, почему отвергает помощь. Почему отвергает е г о. — Ты заебал. Шестая банка за раз! — Не нравится? — все та же ядовитая усмешка на красивом, но усталом лице, все тот же холод во взгляде. — Ты знаешь, где выход. И всё тот же тупик. Всегда тупик. Их отношения — эта чертова мясорубка — она раз за разом перемалывает его нервы — собирает по частичкам уже разрезанные куски и режет их вновь. Режет, режет и режет, пока от Онешко не остаётся н и ч е г о, кроме тоски во взгляде. Всё это изначально было обречено на провал и он, блять, знал это! Он слышал это множество раз, ему твердили об этом со всех сторон, но он же гордый. Он же не слушал. Он же л ю б и л! Он, если быть откровенными, любит и до сих пор. Любит, несмотря на боль, на холод, на жгучей яд, который он сцеловывает с его губ вместе с чертовым флэшем. Л ю б и т. И блядский флэш полюбит, лишь бы чертов Тушенцов был рядом. Лишь бы не переставал сыпать колкими шутками и едкими замечаниями. Лишь бы продолжал просыпаться в их чертовой студии — рядом с ним, только рядом с ним, лишь бы продолжал изводить своим грязным ртом и драть настолько грубо, насколько мог только он. Лишь бы был рядом. Лишь бы пытался полюбить также, как любят его.